В конце января 2026 года музей д’Орсэ анонсировал важное пополнение своей коллекции – «Автопортрет за мольбертом» Гюстава Кайботта (1848 – 1894 гг), полученный государством в качестве уплаты налогов. С 17 февраля 2026 г картина представлена в зале 33 музея.
Изображение считается самым значительным автопортретом художника, единственным, где он запечатлел самого себя за работой. При этом, на заднем фоне мы видим приятеля Кайботта, сидящего на диване, в также другую картину – «Бал в Мулен де ла Галетт» П.О.Ренуара (1841 – 1919 гг). Все эти детали здесь не случайны и прекрасно раскрывают личность Кайботта – преданного друга, удивительного художника и смелого коллекционера.
Пока поклонники импрессионизма, включая меня, радуются тому, что ещё одно значительное произведение Кайботта, стало доступно широкой публике, давайте поближе познакомимся с этим прекрасным художником и его важным вкладом в продвижение импрессионизма на тот пьедестал, который он заслуженно занимает сегодня. И конечно, как всегда, когда речь идёт об импрессионистах, мы сможем найти несколько историй проявлений настоящей человеческой и творческой дружбы.
Человек многих талантов
Гюстав Кайботт родился в Париже в 1848 году в достаточно состоятельной семье. Его отец Марсиаль начинал карьеру, как управляющий текстильной мануфактуры и сумел накопить для семьи значительное состояние. Компания, в которой он имел долю, была весьма прибыльной: в частности, она поставляла постельные принадлежности для французской армии. Когда военные контракты завершились, компания продала землю, на которой стояла фабрика. На этом участке построили многоквартирные дома, несколько из которых перешли во владение Марсиаля. Пассивный доход от этой недвижимости обеспечил его сыновьям финансовую независимость на всю жизнь — им не нужно было работать.
У художника было три брата: старший сводный брат Альфред и два младших родных брата – Рене и Марсиаль.
Несмотря на то, что Гюстав мог позволить себе не работать вообще, он был серьёзно настроен найти свой собственный путь и реализоваться в какой-то профессии. Изначально его выбор пал на юриспруденцию, и он получил юридическое образование. Однако он не успел начать практику, т.к. записался в армию для защиты Франции в франко-прусской войне 1870 -1871 гг.
Каким-то непостижимым образом именно во время национальной катастрофы он решил, что хочет избрать другой путь и посвятить себя искусству. Его самые первые известные работы как раз относятся к военному времени, но изображают совсем не героические поступки солдат, а молодых людей во время отдыха. Если бы не военная форма на героях, можно было бы подумать, что это просто бытовые сценки.
После демобилизации Кайботт поступил в престижную Школу изящных искусств в мастерскую Леона Бонна (1833 – 1922 гг), известного в то время академического художника.
Несмотря на то, что в своём творчестве Кайботт никогда не тяготел к академическим сюжетам, он во многом сохранил строгий реалистический стиль, привитый ему при обучении.
Помимо живописи, наш герой увлекался кораблестроением, и, возможно, именно он летом 1874 года помог своему соседу по даче сконструировать лодку, пристроив к ней навес, что позволило этому самому соседу рисовать свои картины с воды. Человеком, который нуждался в подобном плавучем средстве, был Клод Моне (1840 – 1926 гг), который также проводил то лето в Аржантее.
Это знакомство ввело Кайботта в круг импрессионистов, первая выставка которых как раз прошла в апреле того же года. Манера нашего героя отличалась от стилы его новых друзей, но основные идеи были ему близки: изображение современности, отрицание иерархии жанров, смелые новаторские решения по части композиции.
Кайботт стал не только участником последующих выставок импрессионистов, начиная со второй из них в 1876 году, но и одним из основных организаторов. Гюстав имел свой видение того, как художникам следует позиционировать себя, он не приветствовал бездумное расширение круга участников, считая, что быть включённым в такие выставки – это привилегия, и давать её можно только тем, кто действительно отвечает идеалам и стилю группы. У Эдгара Дега (1834 – 1917 гг) была совсем иная позиция в этом вопросе, и организация выставок, особенно более поздних, сопровождалась ожесточёнными спорами по поводу состава участников.
Кайботт восхищался талантом Дега-художника, но при этом считал его очень сложным человеком. Например, в разгар горячих обсуждений по поводу организации шестой выставки импрессионистов в 1881 году Кайботт писал Писсарро следующее: «Этот человек озлоблен. Он не занял того высокого положения, которое мог бы занимать по своему таланту, и теперь, хотя он в этом никогда не признается, имеет зуб против всего света».
С Камилем Писсарро (1830 – 1903 гг) Кайботта роднила любовь к природе и стремление примирить всех и вся, найти компромисс в любой сложной ситуации.
Гюстав также всегда неизменно поддерживал Альфреда Сислея (1839 – 1899 гг), постоянно включая его в число лиц, которые обязательно должны присутствовать на выставках импрессионистов.
Кайботт стал крёстным отцом первого ребёнка Пьера-Огюста Ренуара (1841 – 1919 гг), а самого Ренуара назначил душеприказчиком по своему завещанию. Этих мужчин связывала крепкая дружба, и на ежемесячных ужинах, которые импрессионисты стали устраивать в 1890х годах, Ренуар любил поддразнивать Кайботта в спорах, которые касались совершенно различных тем. Гюстав, большой любитель книг и журналов, любил обсуждать вопросы литературы, философии, политики. Ренуар же восполнял свои знания, купив энциклопедический словарь, в котором находил аргументы, чтобы «припечатать» Кайботта.
Особенная близость связывала Кайботта с Моне. Наш герой искренне восхищался талантом своего друга и с пониманием относился к его мукам творчества, активно поощряя его писать как можно больше. В одном из писем по поводу персональной выставки Моне Кайботт писал: «Включите как можно больше полотен. Держу пари, у вас будет великолепная выставка. Вы всё тот же — ужасающе легко впадаете в уныние. Если бы вы видели, как бодр Камиль Писсарро! Приезжайте». Помимо искусства, у друзей были и другие общие увлечения: море и садоводство. Кайботт был страстным любителем цветов, и Моне, гостя в загородном доме друга, тоже загорелся идеей собственного сада и позднее купил дом в Живерни неподалёку.
Однажды Кайботт отменил поездку в гости к Моне, написав, что у него расцвела орхидея, надо срочно её нарисовать, пока не отцвела. Безусловно, Моне мог его понять, как никто.
В 1880х годах года Кайботт переехал в загородное поместье, где активно сосредоточился на парусной навигации и садоводстве, никогда не забывая о живописи. У него был большой цветник и теплица.
Что касается парусного спорта, то он не только участвовал в гонках, но и сам проектировал яхты и строил их на собственной верфи.
Кайботт никогда не женился, и о его личной жизни в принципе мало что известно. Последние десять лет у него была спутница, Шарлотта Бертье. Вероятно, она была актрисой, и семья художника не одобряла эту связь. Считается, что после его смерти многие свидетельства её присутствия были намеренно удалены из документов.
Точный характер отношений между Шарлоттой и Кайботтом неизвестен, но они жили вместе и были очень близки. В своём завещании мужчина оставил ей содержание и небольшой дом, что, безусловно, говорит о значимости Шарлотты для художника.
Скорее всего, на картине «Розы, сад в Пети Женвилье» Кайботт изобразил свою подругу с её собачкой.
Художник скоропостижно умер в 1894 году в возрасте 45 лет, предположительно от инсульта.
Уникальный художник
Многие критики называли Кайботта миллионером, который увлекается искусством, низводя живопись до уровня хобби, прихоти богатого человека. Да, художнику действительно не надо было продавать свои работы, чтобы обеспечить себя, однако это не означает, что его отношение к творчеству было несерьёзным. Он был полностью захвачен живописью, и как раз благодаря тому, что не зависел от финансового успеха, его работы раскрывают его частный мир даже больше, чем у иных импрессионистов. Он мог позволить себе писать только то, что его действительно волновало, вообще не оглядываясь на вкусы публики.
Семья играла важную роль в жизни художника, и среди его значимых ранних работ можно выделить портреты двух его братьев – Рене у окна и Марсиаля за пианино. Эти картины довольно точно и метко передают характер героев. Рене, умерший в возрасте 25 лет, был праздным человеком, любившим развлечения и не считавшим необходимым получение какой-либо профессии. Он поднялся с кресла, которое мы тоже видим на холсте, возможно, потому что его внимание привлекла симпатичная девушка, переходящая улицу.
При этом, композиция картины довольна новаторская для своего времени: «обрезанный» интерьер, герой вообще не взаимодействует со зрителем, задний план полностью перекрыт зданиями.
Марсиаль Кайботт изображён сидящим за пианино не просто так: он посвятил свою жизнь музыке, став композитором. При этом, в академической живописи того времени игра на фортепиано чаще изображалась как изящное занятие молодых девушек. Здесь же художник показывает брата-мужчину, который серьёзно и упорно работает, превращая «салонный» сюжет в образ дисциплины и труда.
Исходя из его воспитания и образа жизни, видно, что Кайботт существовал в преимущественно мужском социальном кругу. Братство и чувство связи имели для него большое значение, что, естественно, нашло отражение и в его творчестве: Кайботт очень часто изображал именно мужчин, а не женщин, что также было нетипично.
«Паркетчики» — одна из работ, благодаря которой он сегодня наиболее известен, — была первой и единственной работой, которую он попытался представить на официальный Парижский салон. Картина была отвергнута, и художник больше никогда туда ничего не отправлял, сосредоточившись исключительно на выставках импрессионистов.
В «Паркетчиках», несмотря на тщательно отделанную поверхность и более реалистический стиль, уже можно увидеть его симпатии к импрессионистскому движению. Его интересует изображение повседневной жизни и показ обычных моментов с обычными людьми.
Особенно примечателен его выбор изобразить городских рабочих — это было довольно редким. В реализме, как, например, в картинах Ж.Ф.Милле (1814 – 1875 гг), довольно часто изображали сельских тружеников, но до этого времени городских рабочих почти не показывали.
Кроме того, здесь видно, насколько его интересуют эффекты света. Отражения на поверхности пола просто великолепны, и именно на них он во многом сосредоточен.
Это пространство было для него также очень личным, потому что эта комната на самом деле находится в семейном особняке, который его отец распорядился переоборудовать под студию для сына. Это знак того, насколько семья поддерживала его карьеру. И хотя отец не дожил до завершения студии и развития художественной карьеры Гюстава, он чрезвычайно поддерживал его стремления.
Даже на раннем этапе карьеры у Кайботта заметна склонность к экспериментам. В следующих двух работах — «Мост Европы» и «Парижская улица в дождливый день» — видно, что он очень заинтересован в игре с перспективой и выходит на улицы Парижа в поисках таких ситуаций с резкими диагоналями, которые он может включить в свои работы, чтобы передать движение и суету городских улиц. Его очень интересовали такие городские перекрёстки как места, где люди из самых разных слоёв общества сходятся, взаимодействуют и проходят мимо друг друга.
Вскоре художник начал экспериментировать и с более импрессионистическим подходом к изображению, он начинает пробовать более густой, широкий мазок, более яркие цвета, при этом исследуя близкие ему темы. Кайботт увлекался греблей и посвятил много картин этому занятию.
Если другие импрессионисты часто использовали греблю, как сцену для буржуазного досуга, то нашего героя больше привлекал физический аспект спорта. В «Гребцах на Йерре», как и в «Паркетчиках», мы можем видеть напряжение мускулов мужчин, которые полностью погружены в движение.
На картине «Гребец в цилиндре» изображён мужчина, который снял сюртук, но по какой-то причине оставил головной убор, пока гребёт по реке. И даже здесь, несмотря на его нарядность, видно, что Кайботта очень интересует физическая сторона гребли. Фокус не на атмосфере или общении: мы видим, как гребец собирается потянуть вёсла назад и каких усилий ему это стоит. Точка зрения здесь снова довольно необычна. Каждый из нас может почувствовать себя пассажиром этой лодки и создать собственную историю взаимодействия с гребцом.
Долгое время картина находилась в частной коллекции, а когда собственники хотели её продать, по рекомендации искусствоведов из музея д’Орсэ правительство Франции наложило запрет на вывоз полотна за границу и в 2022 году выкупило это произведение Кайботта. Сейчас картина находится в музее д’Орсэ.
В 1878 году братья Кайботт, Гюстав и Марсиаль, приобрели квартиру в новом доме на бульваре Осман в Париже. Это было одно из тех стандартизированных зданий, которые мы сегодня представляем, когда думаем о Париже – кремовые фасады с изысканными железными балконами.
Художник активно использовал балкон, в том числе адаптировав новую точку обзора для своих картин. если ранее он предпочитал писать город на уровне глаз, то сейчас опробовал новый ракурс – сверху.
Это привело к созданию некоторых его самых радикальных композиций. Например, «Бульвар, вид сверху», где местами он почти приближается к настоящей абстракции. Это было очень радикально даже для импрессионистов и считалось крайне инновационным.
Кайботт также любил экспериментировать и с жанровыми сценами, сумев и здесь ненавязчиво шокировать публику. Он никогда не нанимал моделей, использовал только людей, которых хорошо знал: друзей, знакомых, которых помещал в чуть постановочные сцены.
В картине «Интерьер, читающая женщина» художник переворачивает роли во многих аспектах. Женщина крупная, впереди, сидит прямо на деревянном стуле и читает газету, что в то время считалось очень мужским занятием. Мужчина на заднем плане лежит на диване и читает роман — оба действия считались очень женскими. Так что он смело переворачивает роли и играет с нарративами. Такое несоответствие шокировало зрителей, один критик даже заметил: «С такой разницей в масштабе развод неизбежен».
К концу своей карьеры Кайботт перестаёт активно участвовать в выставках. Он переезжает на новое загородное поместье, которое приобрёл вместе с братом примерно в 1887 году, когда его младший брат женился.
Этот период был для него особенно личным. В этот момент он уже писал только для себя и полностью принял стиль импрессионизма. Его мазки стали более свободными, цвета — ещё более яркими. Он достиг определённого уровня в своём художественном развитии и изображал то, что занимало и привлекало его внимание.
Коллекционер будущего
Кайботт начал собирать коллекцию в 1875 году, за год до того, как стал выставляться с импрессионистами. Сначала он действовал более традиционно: приобретал произведения на бумаге, которые были более доступны начинающему коллекционеру.
Следующим художником, на которого Кайботт обратил своё внимание, стал Эдуар Мане (1832 – 1883 гг) — художник, оказавший огромное влияние на всех импрессионистов. Гюстав глубоко им восхищался и в итоге владел четырьмя его работами, две из которых приобрёл на посмертной распродаже мастерской художника в начале 1884 года.
В 1876 году художник-коллекционер сформулировал для себя основной принцип, по которому собирался приобретать картины: он стал покупать произведения импрессионистов, при этом, тех из них, кто по-настоящему нуждался в деньгах. Это не значит, что Кайботт был готов скупать любые их работы, он выбирал те из них, которые казались ему наиболее достойными, но своё внимание обращал только на произведения своих друзей-художников, которые зависели от продажи картин. Таким образом, помимо рисунков и работ Мане, в его коллекции оказались произведения Моне, Ренуара, Сезанна, Писсарро, Сислея, а также Эдгара Дега, который утратил свою финансовую независимость после смерти отца в 1873 году.
Такой принцип собирательства – работы импрессионистов – был задуман Кайботтом не просто так. В 1876 году умер его младший брат Рене, а двумя годами ранее скончался любимый отец. Обе утраты глубоко повлияли на художника, в возрасте 28 лет он уже размышлял о своём наследии и о том, что хотел бы оставить после себя. Тогда же он составил своё первое завещание, в котором писал: «Я дарю государству принадлежащие мне картины, но лишь при условии, что дар будет принят и принят таким образом, чтобы эти полотна не отправились на чердак или в провинциальный музей, а в Люксембургский музей, а затем в Лувр. Необходимо, чтобы до исполнения этого пункта прошло определённое время — до тех пор, пока публика, я не говорю «поймёт», но по крайней мере «примет» их. Это может занять 20 лет или более. Тем временем мой брат Марсиаль, а при его отсутствии другой из моих наследников будет хранить их. Я прошу Ренуара быть моим душеприказчиком и выбрать для себя одну картину. Мои наследники настоят на том, чтобы он взял значительную работу».
Формулировки его завещания ясно показывают, что Кайботт думал не только о собственной памяти, но и о судьбе импрессионизма в целом. Он верил в творческий гений своих друзей и понимал, что импрессионизм должен войти в канон французского искусства и что его место не на чердаке и не в маленьком провинциальном музее, где работы можно спрятать подальше от глаз, а в Лувре — главном музее страны. Люксембургский музей, упомянутый им, в то время был местом, где выставлялись работы ещё живых художников, для попадания в Лувр автор картины должен был быть мёртв по крайней мере 20 лет.
Итак, когда Кайботт внезапно умер в 1894 году, пришло время разбираться с его коллекцией, которая на момент его смерти состояла из 72 картин. Уже в марте того же года, примерно через месяц после его кончины, Пьер-Огюст Ренуар как душеприказчик взял дело в свои руки и уведомил Анри Ружона (1853 – 1914 гг), директора Школы изящных искусств, о завещанном государству имуществе.
Позднее в том же месяце Консультативный комитет национальных музеев, в который входили кураторы и директора всех государственных музеев Франции (в то время это были Лувр, Люксембургский музей и Школа изящных искусств), собрался, чтобы оценить коллекцию и проголосовать за принятие дара. Надо сказать, что сопоры разгорелись нешуточные: несмотря на то, что в 1890х годах импрессионизм стал потихоньку завоёвывать признание публики, всё же это искусство ещё считалось слишком радикальным и «неправильным». В ходе обсуждения звучали в том числе предложения полностью отклонить коллекцию.
В апреле 1894 года Марсиаль и Ренуар были официально уведомлены о принятии завещания. Им сообщили, что все работы, за исключением двух рисунков Жан-Франсуа Милле, поступят в Люксембургский музей, который, однако, и без того был переполнен. Наследников предупредили, что, скорее всего, все работы одновременно экспонироваться не смогут и коллекцию придётся разделить.
Марсиаль и Ренуар были этим крайне недовольны. Формально это, возможно, соответствовало букве завещания, но, по их мнению, противоречило его духу. Они хотели, чтобы коллекция демонстрировалась целиком. Переговоры продолжились. Лишь в январе 1895 года был достигнут компромисс: французское государство могло выбрать из коллекции те произведения, которые пожелает принять, а остальное оставалось наследникам Кайботта.
Куратором Музей Люксембурга тогда был Леонс Бенедит (1859 – 1925 гг), который оказался довольно прогрессивным: работал напрямую с Марсиалем и Ренуаром, а также с художниками, обсуждая, какие произведения лучше всего представить в государственном музее. Это было весьма необычно и благоприятно для авторов.
В итоге государство приобрело 40 из 72 работ. Два рисунка Милле отправились в Лувр, а остальные картины – в Люксембургский музей.
Из четырёх картин Мане было принято две.
Из пяти работ Сезанна две попали в музей.
Из восьми картин Ренуара шесть нашли своё место в музее, включая «Бал в Мулен де ла Галетт», на фоне которого Кайботт изобразил тот самый автопортрет, который сейчас занял своё место в музее д’Орсэ.
Из девяти картин Сислея было принято шесть.
У Кайботта было восемь произведений Дега, одно из которых выбрал для себя Ренуар, а остальные семь были приняты государством.
Из восемнадцати полотен Писсарро семь было принято.
В коллекции Кайботта Моне был представлен шестнадцатью картинами, восемь из которых были приняты Люксембургским музеем.
Большинство художников остались довольны компромиссом, им было важно, что они смогли повлиять на выбор произведений. Исключением стал Дега, который был крайне раздражён тем, что его работы вообще попадают в национальный музей: он не считал, что они должны быть легко доступны публике.
Примечательно, что сам Кайботт не включил в дар ни одной собственной картины. После завершения переговоров Марсиаль и Ренуар решили, что это неправильно и что он должен быть представлен и как художник. Они выбрали для государственных собраний «Паркетчиков», а также «Вид крыш (эффект снега)».
Поскольку нехватка места в Люксембургском музее сохранялась, к нему пристроили новое крыло, и в итоге коллекция Кайботта получила собственный зал, который открылся для публики 9 февраля 1897 года.
В то время нигде в мире нельзя было увидеть столь представительное собрание импрессионистов в одном месте. Несмотря на скандальность, выставка привлекала огромные толпы. Реакции были крайне смешанными: одни приходили в восторг и возвращались снова и снова; другие воспринимали экспозицию как сенсацию. В газетах того времени даже описывали сцены, как посетители входили в зал и кричали, а дамы падали в обморок - настолько шокирующим казалось это искусство.
В начале XX века Марсиаль попытался снова убедить государство принять оставшуюся часть коллекции, но получил отказ. Тогда семья прекратила сотрудничество с национальными музеями и после смерти Марсиаля в 1910 году постепенно распродала оставшиеся работы. Часть из них позже попала в крупные музеи, например в Национальную галерею искусства в Вашингтоне, но многие ушли в частные собрания.
Начиная с 1929 года, через 35 лет после смерти Кайботта, картины из его дара постепенно перевели в новые залы современной живописи Лувра. Когда в 1986 году открылся новый государственный музей, полностью посвящённый искусству XIX века - Музей д’Орсэ - коллекция Кайботта была передана туда и находится там до настоящего времени.