Дороги Эриадора редко бывают пустыми — даже когда на них никого нет. Так говорил Баранор, идущий один уже девятый день. Он был гонцом, но нёс не письмо и не весть о войне. Его послали проверить слухи, а слухи, как известно, тяжелее любой поклажи.
Говорили, что на старом тракте, ведущем к развалинам северной крепости, кто-то идёт позади. Не нападает. Не говорит. Просто следует — день за днём. И те, кто оборачивался слишком часто, обратно не возвращались.
Баранор не верил в байки. Он верил в холод, в голод и в усталость — всё остальное, по его опыту, рождалось из них. Но уже к вечеру первого дня он понял: дорога стала иной.
Следы.
Они были слишком ровными.
Не звериные. Не человеческие. Как будто сама земля помнила, что по ней шли — и хотела это показать.
На второй день он услышал шаги.
Не сразу. Сначала — ощущение. Будто пространство за спиной стало плотнее. Будто тень удлинилась.
Баранор остановился резко, выхватил меч и обернулся.
Никого.
— Глупости, — сказал он вслух, и звук собственного голоса показался ему чужим.
Ночью ему приснился сон.
Он шёл по той же дороге, но не чувствовал ног. Впереди была спина — его собственная. Он звал, но тот, впереди, не оборачивался.
Проснувшись, Баранор обнаружил, что костёр погас, а угли аккуратно сложены — так, как он делал сам.
На третий день дорога вывела его к путевому камню. На нём когда-то были высечены знаки, но теперь они стерлись. Почти все.
Остался один символ — круг, перечёркнутый линией.
Баранор почувствовал, как что-то внутри него сжалось.
— Я здесь не был, — прошептал он.
Но память молчала слишком громко.
Шаги стали отчётливее. Они не приближались и не отставали. Всегда — на границе слуха. Если Баранор ускорял шаг, шаги делались легче. Если останавливался — замирали вместе с ним.
На четвёртый день он встретил старуху у дороги. Она сидела на камне, словно ждала именно его.
— Не оборачивайся, — сказала она, не поднимая глаз. — Пока можешь.
— Ты знаешь, кто идёт за мной? — спросил Баранор.
— Ты знаешь, — ответила она.
Он хотел возразить, но понял, что не может. Где-то глубоко, под слоями лет и имён, что-то шевельнулось.
— Я никого не убивал без нужды, — сказал он глухо.
Старуха улыбнулась — без радости.
— Нужда — плохой судья.
Она протянула ему флягу.
— Когда дойдёшь до развилки, — сказала она, — не выбирай дорогу. Выбери, кто ты.
Он хотел спросить, что это значит, но старуха уже исчезла — не ушла, а будто перестала быть.
Развилка появилась на закате пятого дня. Одна дорога вела к северу, другая — на восток. Между ними стоял камень без знаков.
Шаги позади стали ближе. Очень близко.
Баранор медленно повернулся.
И увидел себя.
Того же роста. В той же одежде. С тем же мечом. Но взгляд был другим — пустым и усталым, как у человека, который слишком долго шёл, не зная зачем.
— Ты опоздал, — сказал двойник.
— Куда? — прошептал Баранор.
— К моменту, когда можно было вернуться.
Воспоминание ударило внезапно.
Ночная засада.
Приказ.
Фигура, упавшая на колени и поднявшая руки.
И он — Баранор — не опустивший меч.
— Ты сказал, что не видел, — продолжал двойник. — Ты сказал, что было темно.
— Было темно, — выдохнул Баранор.
— В глазах, — ответил тот.
Шаги прекратились. Мир словно задержал дыхание.
— Я — не призрак, — сказал двойник. — Я — ты, который пошёл дальше.
— А я?
— Ты — тот, кто остался.
Баранор посмотрел на развилку.
— Что будет, если я не выберу?
— Ты уже выбрал, — ответил двойник. — Тогда. На дороге. Много лет назад.
Он протянул руку.
— Но ты можешь закончить путь.
Баранор закрыл глаза.
Он вспомнил все дороги, по которым шёл. Все имена, которые носил. Все оправдания, которыми укрывался, как плащом.
И впервые — не стал отводить взгляд.
Когда он открыл глаза, двойника не было.
На развилке осталась одна дорога.
Она шла назад.
Баранор пошёл по ней.
Говорят, иногда на старых трактах можно увидеть человека, идущего навстречу. Он смотрит прямо, не отводя глаз, и за его спиной нет тени.
А тот, кто шёл позади,
наконец остановился.