Признаюсь честно: раньше я думал, что "шарабанить рыбу" — это что-то нехорошее.
Ну, знаете, есть такие выражения: "шарахнуть", "бабахнуть". Я почему-то решил, что шарабан — это способ глушить рыбу взрывчаткой. Браконьерский, варварский, запретный. И когда друг из Заинска позвал меня "на шарабан", я внутренне напрягся.
— Слушай, — говорю осторожно, — а это законно? Нас не поймают?
Он посмотрел на меня как на дурачка и расхохотался так, что пролетающие над нами чайки даже "ответили".
— Дурак ты, — сказал он, вытирая слёзы. — Шарабан — это ящик. Металлический. С решёткой. Мы в нём рыбу коптим. Приезжай на неделе — увидишь.
И я приехал.
Берег реки Зай на закате, костёр. Друг достаёт из багажника тяжёлый ржавый ящик с крышкой. Похож на сундук, который валялся в сарае лет пятьдесят. Внутри — решётка, на дне — щепа.
— Это и есть шарабан, — говорит. — Деды так делали, отцы, теперь я. А ты про взрывчатку... Эх, дитя цивилизации.
Рыба у него была с утра поймана. Окуни, пара судаков. Не чищенная, только выпотрошенная. Я удивился:
— А чешуя? Её же снимать надо.
— Ни в коем случае, — друг поднял палец. — Чешуя — это шуба. Она сок держит. Снимешь — будет сухая. Только брюхо распорол рыбе и внутренности убрал, и самое главное — чёрную плёночку.
Он уже натёр тушки солью, перцем, добавил приправ для рыбы. И вдруг достал моток обычного шпагата, каким мешки зашивают.
— А это зачем?
— Чтобы не лопнула и не развалилась от жара. Форму чтобы держала.
Он ловко обвязал каждую тушку "сеткой", и они стали похожи на "иваси в ажурных колготках". Потом насыпал на дно шарабана ольховой щепы, уложил рыбу на решётку, закрыл крышку и поставил ящик на костёр.
— Щепа только ольховая или яблоневая, — пояснил он. — Другие деревья не дадут тот дух. Ольха — она мягкая, дымок сладкий. Яблоня фруктовую нотку даёт. Но ольха здесь растет, своя, родная.
— А если рыба не свежая, а замороженная? — спросил я.
— Можно и замороженную, — кивнул друг. — Главное — разморозить правильно, не торопясь. И плёночку ту же самую вычистить. Она и в мороженой горчит, если её оставить.
Двадцать пять минут мы сидели у костра и просто молчали. Иногда друг приподнимал крышку, выпускал облако густого белого дыма, смотрел, как меняется цвет, и снова закрывал.
— Главное не спешить, — говорил он. — Шарабан любит терпение. От двадцати пяти до сорока минут в зависимости от размера рыбы. Лучше брать среднего размера.
А когда он снял ящик с огня и открыл крышку, я забыл обо всём.
Рыба была золотистая, местами даже коричневая с тёмными подпалинами от решётки. Чешуя превратилась в хрустящий панцирь, который лопался от лёгкого прикосновения. Пар, пахнущий дымом, травами и ещё чем-то неуловимым, ударил в лицо. В горячей золе запекли картошку.
Друг не стал нарезать рыбу на кусочки, а просто разломал, раскрыл вдоль хребта. Мы ели руками. Обжигались, сдували, хватали горячие куски и не могли остановиться. Филе рыбы само отходило от костей, сочное, нежное, ароматное, пропитанное дымом. Судак таял во рту, окунь рассыпался на волокна. Запеченная картошка в мундире дополняла ее.
— Ну как? — спросил друг.
— Это гениально! - ответил я, облизывая пальцы. — А почему шарабан? Откуда слово?
Он пожал плечами:
— Кто ж теперь знает. Так деды говорили, и мы говорим. Надеюсь и дети внуки наши будут так говорить...
Я сидел на берегу, смотрел на воду и думал о том, как легко мы забываем свои корни. Как заменяем живые слова чужими, правильными, стерильными. А здесь, в Старом Заинске, до сих пор "шарабанят". Да, это один из старинных способов горячего копчения рыбы. Но на таких вроде бы и мелочах и держится земля наша — на таких шарабанах, названиях, словах, которые непосвящённый может и не понять.
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска