Свекровь позвонила в среду. Я стояла по локоть в муке – вымешивала тесто для заказа на завтра – и сдвинула значок трубки мизинцем, самым чистым пальцем.
– На мой юбилей испечешь свой фирменный пирог, – сказала Зоя Федоровна даже не поздоровавшись. Она не попросила. Распорядилась.
Я очень хотела ответить, что на субботу у меня уже три заказа и два самовывоза, что юбилей через пять дней, а я еще даже не знаю, во сколько приезжать. Но свекровь уже продолжала:
– Вишневый, с кардамоном. Тот, что ты на Новый год приносила. Гости хвалили.
Это был бабушкин рецепт. Единственное, что осталось от нее, – не фотографии, не кольцо. Рецепт на пожелтевшей карточке, записанный ее округлым почерком. Я пекла этот пирог только для своих. Для тех, кого любила.
– Хорошо, – сказала я.
– И еще. – Голос свекрови стал чуть выше, чуть легче, будто она собиралась сообщить приятную новость. – Кирочка тоже будет. Я ее пригласила.
Я прекратила вымешивать тесто, оно могло подождать. И уже по тону свекрови я поняла, что главное только впереди.
Мои дорогие, прежде чем рассказывать дальше, хочу поделиться с вами ссылочкой на один полезный телеграм-канал. Хотите и в 60 выглядеть на 40? Приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещания чудес.
– Кира? – переспросила я, хотя прекрасно расслышала.
– Ну да. Андрюшкина бывшая жена. Мы не чужие люди, в конце концов. Столько лет общались. Она мне как дочь была.
Как дочь. А я, значит, не как дочь. Я – так, сноха. Обслуживающий персонал.
– А Андрей знает? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Зачем ему знать заранее? Это мой день рождения, кого хочу, того и зову.
Я положила трубку и посмотрела на свои руки. Мелкие точки ожогов на запястьях – от противней, от горячего сиропа, от карамели, которую я варила сотни раз, про маникюр я давным-давно забыла. Кому его показывать?. И эти руки кормили нас с Андреем. Но для свекрови это ничего не значило. Я уже привыкла к этому – только привычка не делала обиду тише.
Для нее я была серой мышью, которая непонятно зачем оказалась рядом с ее красавцем-сыном.
Кирочка. Бывшая жена моего мужа. Женщина, с которой Андрей прожил четыре года и которая ушла от него, потому что нашла кого-то побогаче. Муж рассказал об этом вскользь, без злости: встретились молодыми, поженились, она хотела другого уровня жизни, он не мог дать – разошлись. Тот мужчина, к которому Кира ушла, продержался полтора года. Потом был следующий. И еще один.
Но для Зои Федоровны история звучала на самом деле совсем иначе. В ее версии Кира была принцессой, а Андрей – счастливчиком, которого принцесса почтила вниманием.
– Кирочка всегда умела себя подать, – говорила она при каждом удобном случае. – Вот у кого стоило бы поучиться.
Или так:
– А Кирочка, между прочим, к парикмахеру ходила каждую неделю. И ногти у нее – загляденье.
Или вот еще, мое любимое:
– Ты бы хоть маникюр сделала, Антонина. На тебя же люди смотрят.
Антонина. Она всегда называла меня полным именем, будто подчеркивая дистанцию.
За десять месяцев нашего брака я слышала имя Кирочки раз триста. Может, четыреста. Я не считала. Просто каждый раз, когда свекровь произносила его, внутри что-то сжималось. Не от обиды – от злости. Тихой, аккуратной злости, которую я складывала куда-то вглубь и придавливала крышкой.
А юбилей свекрови был первым семейным праздником, на который мне предстояло приехать в качестве жены. Шестьдесят лет. Круглая дата. И родственники, которых я знала только по именам. И Кирочка... Я даже представить не могла, как это будет выглядеть.
***
Вечером я рассказала Андрею.
Он сидел на кухне, пил чай и просматривал чертежи на планшете. Я села напротив, все еще в фартуке, с мукой на локте.
– Твоя мама пригласила Киру на юбилей, – сообщила я, всматриваясь в его лицо.
Андрей поднял глаза. Медленно отложил планшет.
– Что? – На всякий случай переспросил он.
– Позвонила. Потребовала мой фирменный пирог и заявила, что Кирочка тоже будет. Еще добавила, что та ей как дочь, -выдала я все скопом.
Андрей потер лоб. Я видела, как у него напряглась челюсть.
– Я ей позвоню. Скажу, что не стоит этого делать.
Он взял телефон и вышел в коридор. Я слышала его голос – сначала спокойный, потом громче. Обрывки фраз долетали через закрытую дверь.
– Мам, это мой юбилей? Нет, твой. Вот и зови своих подруг. При чем тут Кира?
Пауза.
– Нет, я не запрещаю. Но подумай, как это выглядит. Тоня – моя жена. А ты зовешь мою бывшую.
Еще пауза. Длиннее.
– Мам. Мам, послушай. Я прошу.
Он вернулся через десять минут. Сел, взял остывший чай, сделал глоток.
– Ну? – спросила я.
– Она сказала, что я ее не уважаю. Что это ее дом и ее праздник. Что она лучше знает, с кем ей дружить. И что Кирочка – прекрасный человек, в отличие от некоторых.
– В отличие от меня, – уточнила я.
– Тонь, – Андрей взял мою руку. – Мама – сложный человек. Она так жила всю жизнь. Командовала, решала за всех. Отец ушел, когда мне было пять, она тянула одна. Привыкла, что последнее слово – за ней.
– Я понимаю.
– Это не оправдание. Просто объяснение. Ты – лучшее, что со мной случилось. Я это знаю.
Он сказал это просто, без пафоса, без нажима. Как факт. На самом деле он всегда так говорил о важном – спокойно, как о погоде.
Я кивнула. И подумала: может, этого достаточно? В самом деле, я-то знала, что Андрею глубоко фиолетов и до Кирочки, и до ее маникюра. А что думает свекровь – да какая разница??
Но внутри все равно что-то грызло. Мне было двадцать девять, и я не могла объяснить себе, почему мнение шестидесятилетней женщины, которую я видела раз в две недели, задевало меня сильнее, чем все остальное. Мне ведь не нужно было на самом деле ее одобрение. Мне не нужно было слышать «ты молодец, Антонина».
Или нужно?
***
До юбилея оставалось четыре дня, и я потратила их все.
Не на пирог – он требовал одного вечера. На подготовку. Я перенесла два заказа на воскресенье, договорилась с курьером. Купила платье – темно-синее, простое, без блесток и кружев. Удобное. Такое, в котором можно и за столом сидеть, и на кухне помогать.
В пятницу я пекла пирог. Вишня, кардамон, тонкое песочное тесто. Бабушка Валя научила меня этому рецепту, когда мне было двенадцать. «Кардамону совсем капельку, – говорила она, растирая зернышко между пальцами. – Чтобы вишня запела, а не заглохла».
Я растерла кардамон и вдохнула – терпко, сладко, знакомо до боли. Бабушки не стало, когда мне было двадцать. Но каждый раз, когда я пекла этот пирог, она будто стояла рядом. Подсказывала. Я ведь только ей и доверяла – даже Андрею не все могла рассказать. А бабушке – могла. И тесто уже привычно ложилось в форму, мягкое, послушное.
Пирог получился идеальный. Темно-рубиновая начинка, золотистая корочка, трещинки ровные, как паутинка. Я уложила его в контейнер – профессиональный, с зажимами – и поставила в холодильник.
Андрей заглянул на кухню.
– Пахнет потрясающе, – сказал он. И добавил: – Тось, если будет совсем тяжело – мы просто уедем. Скажем, что тебе плохо. Я тебя прикрою.
– Не надо. Я справлюсь.
Он посмотрел на меня долго. Кивнул. Я видела, что он хотел сказать еще что-то, но промолчал. Бывают вещи, которые нужно пережить самому. Он это понимал.
Утром в субботу я встала раньше Андрея. Накрасилась – немного, чуть-чуть. Тушь, помада. Надела платье. Посмотрела в зеркало. На меня смотрела невысокая темноволосая женщина с ровной спиной и руками, которые умели делать все. Не красавица. Не серая мышь. Просто – я.
***
Квартира Зои Федоровны на третьем этаже старого кирпичного дома, две комнаты, кухня размером с мой рабочий стол. В такой одному-то тесно, не то что рассадить четырнадцать человек, поэтому седи в гостиной. Хозяйка раздвинула обеденный стол, приставила письменный, накрыла все одной скатертью. Тарелки стояли так плотно, что локти соседей гарантированно встречались.
Мы приехали за два часа до гостей. Я тут же взялась помогать – нарезать, раскладывать, расставлять. Свекровь командовала. На ней было темно-зеленое платье с воротником-стойкой и нитка жемчуга. Круглые, чуть желтоватые бусины лежали поверх воротника, как маленькие луны. Я ни разу не видела Зою Федоровну без этой нитки жемчуга. На праздники, в поликлинику, в магазин – жемчуг был при ней всегда, словно генеральские ордена.
– Пирог поставь в центр, – распорядилась она, даже не взглянув. – Салфетки перестели, криво. И нарежь оливье – только мельче, не как в прошлый раз.
В прошлый раз я резала идеально. Но спорить было бессмысленно. Я ведь уже знала – с Зоей Федоровной спорить только нервы тратить.
Андрей помогал двигать мебель. Он перехватил мой взгляд и одними губами сказал: «Я здесь». Этого хватило.
Гости начали приходить в шесть. Сестра свекрови Лидия Федоровна с мужем Геннадием, две подруги со школьных времен, соседка Тамара Петровна, двоюродный брат Валерий из Калуги. Все обнимали Зою Федоровну, говорили «прекрасно выглядишь», несли цветы и коробки конфет. Мне кивали вежливо – многие видели меня впервые. Андрей представлял: «Моя жена Тоня». И каждый раз я ловила быстрый оценивающий взгляд. Сверху вниз. Лицо, платье, руки.
Мой пирог стоял в центре стола. Золотистый, пахнущий вишней и кардамоном. Его пока не трогали – ждали, когда все рассядутся.
Без четверти семь раздался звонок в дверь.
Зоя Федоровна дернулась, поправила жемчуг и пошла открывать. Я поняла раньше, чем увидела – по тому, как свекровь распрямила плечи, как ускорила шаг, как одернула платье на ходу.
Кира.
Она вошла – и комната изменилась. Так бывает, когда кто-то занимает собой все пространство, не делая для этого ничего. Светлые волосы до лопаток, уложенные крупными волнами. Гель-лак цвета пыльной розы. Тонкие каблуки, платье в обтяжку, бежевая сумка с логотипом, который я даже на расстоянии опознала как дорогой. И аромат – сладкий, густой, заполнивший все пространство.
– Зоя Федоровна! С юбилеем, дорогая моя! – Кира обняла свекровь, и та расцвела
– Кирочка, красавица моя! Проходи, проходи, милая.
Рядом стоял Андрей – я почувствовала, как он чуть напрягся.
– Все нормально, – шепнул он мне.
Кира прошла мимо – обдав меня волной духов – и скользнула взглядом. Секунда. Сверху вниз. Мое синее платье, мои руки, отсутствие каблуков. Уголки ее губ чуть дрогнули – не улыбка, а что-то вроде легкого удовлетворения.
– А ты, наверное, Тосенька? – спросила она. – Зоя Федоровна рассказывала, что Андрюша женился. Поздравляю, повезло тебе, в последний вагон заскочила. Поди, в девках-то не сладко сидеть, когда тебе к тридцатнику!
Свекровь прыснула, оценила шутку. Я скривила рот в подобии улыбки, но решил пока не отвечать колкостью на колкость. Гости ели, но было понятно, что за нами сейчас наблюдают все и вся.
Поздравляю. Слово упало, как монетка на прилавок – звонко и безразлично.
Свекровь усадила Киру рядом с собой. Напротив меня. Я поняла. Не сразу – но поняла. Зоя Федоровна расставила шахматные фигуры. Кира – ухоженная, яркая, в дизайнерском платье. И я – через стол. В темно-синем с маркетплкйса, без сережек, с руками кондитера. Чтобы каждый гость мог сравнить.
Первый тост подняли за Зою Федоровну. Геннадий говорил красиво и длинно. Второй – тоже за нее. Начали есть, потянулись к салатам. Свекровь повернулась к Кире и громко, на весь стол, спросила:
– Кирочка, ну рассказывай! Как ты? Чем живешь? Мы же сто лет не виделись!
Кира положила вилку. Промокнула губы салфеткой – аккуратно, чтобы не смазать помаду – и начала.
– Ой, да все у меня прекрасно! Работаю в салоне, администратором. Но это так, для души. Вот Игорь – он бизнесмен, у него три автосалона – обещал помочь с собственным делом. Откроем студию красоты, может быть. На Бали, вот, собираюсь, да! – она обвела всех собравшихся томным, как будто уставшим взглядом, ожидая море восхищения от гостей. Те даже не отреагировали.
- А в следующем месяце Игорек обещал подарить мне машину, розовую, - Кирочка изо всех сил старалась вызвать всеобщее восхищение.
- Нет, но это же круто! – Кира как будто чуть поникла, не добившись желаемого эффекта. Да, публика ей попалась не самая отзывчивая.
- А еще я собираюсь записаться на курсы саморазвития…
- Это чему же учат на таких курсах? – Валерий как будто оживился.
- Создавать карту желаний и программировать свою жизнь так, чтобы я не работала, а деньги сами ко мне шли! – Кира была уверена, вот теперь-то гости оценят ее по достоинству.
- Во как, а ты же чем будешь заниматься, если деньги к тебе сами пойдут?
- Да… на море ездить, в салон красоты ходить, ну, отдыхать в целом, - Кире не понравилась ухмылка, с которой Валерий смотрел на нее.
- Где ж ты так устала, чтобы так отдыхать? – Валерий не выдержал и рассмеялся, гости подхватили.
- Ой, ну что вы на девочку накинулись? – всполошилась свекровь, понимая, что разговор за столом зашел явно не в то русло.
Зоя Федоровна сияла. Жемчуг поблескивал при каждом повороте головы.
– Андрюша, а ты как? – спросила Кира, повернувшись к моему мужу. И тут же, не дожидаясь ответа: – Ты все еще в своем бюро? Ну, проектируешь свои коттеджи?
– Да, – сказал Андрей спокойно. – Проектирую.
– Андрюша милый, конечно, – Кира наклонилась ко мне и произнесла это доверительным тоном, как будто мы были подругами. – Но он всегда был такой, ну, приземленный. Без особых амбиций. Тебя это не смущает?
У Андрея на скулах проступили желваки. Я положила ладонь ему на колено под столом.
– Меня смущает только, когда пирог не поднимается, – сказала я. – Остальное – терпимо.
Валерий из Калуги хмыкнул. Тамара Петровна спрятала улыбку в бокал.
Кира моргнула – шутка до нее дошла с опозданием. Потом пожала плечами и снова взяла телефон.
Свекровь посмотрела на меня. Быстро, остро. Я не поняла, что именно увидела в ее взгляде, но поняла, что увидела что-то.
Через полчаса Кира уже рассказывала Лидии Федоровне о новом ресторане, в который Игорь водил ее на прошлой неделе.
– Там порция стоит как моя зарплата за день, – говорила она с такой гордостью, будто платила сама. – Зато фотографии – обалденные. Хотите, покажу?
Лидия Федоровна не хотела. Но Кира уже протянула телефон.
Я встала из-за стола.
– Пойду проверю картошку, – сказала я. – Зоя Федоровна, горячее принесу через десять минут.
– Да, давай. И хлеб нарежь, я забыла.
Я пошла на кухню. Нарезала хлеб, проверила картошку, переложила на блюдо. Руки делали привычное – привычное успокаивало. На секунду я остановилась, прижалась лбом к кухонному шкафчику. Прохладный. Гладкий.
Из комнаты долетел голос Киры:
– Ой, Зоя Федоровна, а вы так и не сделали ремонт? Эти обои еще при мне были! Помните, я вам говорила – надо менять, они очень старят квартиру.
Я замерла с ножом в руке.
Тамара Петровна что-то пробормотала. Зоя Федоровна ответила коротко:
– Обои хорошие. Нечего выдумывать, буркнула свекровь.
- И вообще, праздновать юбилеи в квартире – позапрошлый век, - не унималась Кира. – А этот ваш жемчуг, - Тоня не видела, но хорошо представила, как та усмехнулась своими пухлыми, наколотыми губками, - такое ведь только древние старухи носят. Хотя… сколько вам стукнуло? Шестьдесят? Ну да, уже можно!
Я вернулась с блюдом. Кира сидела, закинув ногу на ногу, и снова листала соцсети. Рядом стоял нетронутый бокал вина. Еды на ее тарелке было с воробьиный завтрак – три листика салата и один кружок помидора.
– Кирочка, а пирог? – Зоя Федоровна придвинула блюдо. – Антонина испекла, вишневый. Попробуй.
Свекровь все еще не теряла попытку получить Кирочкино одобрение хоть в чем-то. Кира скользнула взглядом по пирогу.
– Ой, нет. Я на безглютене. Мне нельзя мучное вообще. – Она похлопала себя по плоскому животу. – Фигура сама себя не сохранит.
И вернулась к телефону.
Зоя Федоровна перевела взгляд на меня. На долю секунды – на одну крошечную долю – я увидела в ее глазах что-то незнакомое. Не злость, не холод. Растерянность. Как у человека, который выстроил красивую башню из карт, а она зашаталась от сквозняка.
Но свекровь тут же взяла себя в руки.
– Кирочка следит за здоровьем, – объявила она всем. – Молодец, вот это дисциплина!
Лидия Федоровна тем временем попробовала пирог. Откусила. Замерла.
– Тося, – сказала она медленно. – Это что-то невероятное. Тесто тает. Ты где так научилась?
– Бабушкин рецепт, – ответила я.
Тамара Петровна тут же спросила, пеку ли я на заказ – ей на день рождения внучки. Лидия Федоровна захотела на Пасху.
Я улыбнулась. Не привычной вежливой улыбкой – настоящей. Потому что бабушкин рецепт работал. Очень просто: не нужно было каблуков, не нужно было гель-лака цвета пыльной розы. Нужны были руки, и желание что-то ими делать.
Зоя Федоровна молчала. Пальцы ее правой руки перебирали жемчужины на шее – бусина за бусиной, как четки.
Без восьми минут восемь Кира встала из-за стола.
– Ну, мне пора. – Она подхватила сумку. – Игорь забронировал столик в «Восьмом небе», не могу опаздывать. Зоя Федоровна, спасибо за приглашение, все было очень мило.
Мило. Она назвала юбилей, который свекровь готовила две недели, «очень милым». Как будто оценивала кофейню в торговом центре.
– Конечно, Кирочка, – сказала свекровь. Голос был ровным, но я видела, как побелели костяшки ее пальцев на жемчужной нитке.
Кира обняла Зою Федоровну – быстро, одним касанием, чтобы не помять платье. Прошла мимо Андрея, кивнула ему, как знакомому по работе. Мне бросила через плечо:
– Тосенька, приятно было познакомиться. Береги Андрюшу, он хороший.
И ушла. Каблуки простучали по коридору. Хлопнула входная дверь.
Тишина. Несколько секунд все смотрели кто куда – в тарелки, в бокалы, в стену. Валерий потянулся за водкой. Геннадий откашлялся.
И тут Тамара Петровна – добрейшая Тамара Петровна, которая за сорок лет соседства ни разу не сказала дурного слова ни про кого, – произнесла негромко:
– Красивая девушка, что и говорить. Но тупаааая!
Зоя Федоровна резко повернулась к ней.
– Кира – не тупая, – отрезала она. – Она просто молодая. Торопится жить. В ее возрасте все такие.
Она это сказала так, будто защищала родного человека. Но я уже видела – по тому, как свекровь отвела глаза, как дернула жемчуг сильнее обычного, – что защищала она не Киру. Она защищала себя. Свое решение. Свою уверенность, что Кирочка – лучше. Что серая мышь – это серая мышь, а красавица – это красавица, и менять это местами она не собирается.
Потому что если Кира – не лучше, то выходило, что Зоя Федоровна ошиблась. А ошибаться она не умела. Не позволяла себе этого.
– Пойду чайник поставлю, – сказала я и встала.
На кухне было тихо. Я включила чайник, достала чашки. Руки не дрожали. Внутри было очень странно – не пусто и не больно. Как будто что-то тяжелое, что я несла десять месяцев, вдруг перестало давить. Не потому что кто-то его забрал. А потому что я поставила его на землю. Сама.
Мне было все равно.
Не с горечью. Не с обидой. Не назло. Просто – все равно. Зоя Федоровна могла думать что угодно. Могла сравнивать меня с Кирой до конца своих дней. Могла называть серой мышью – вслух или про себя. Это был ее мир, ее правила, ее карточная башня.
А у меня был свой мир. И в нем не нужно было чужое одобрение.
Из комнаты донесся голос Андрея. Он разговаривал с Валерием, негромко:
– Тоня лучший кондитер, которого я знаю. И лучший человек, если честно.
Он говорил это не для меня. Но я услышала.
К чаю подали остатки пирога. Его разобрали до крошки. Тамара Петровна записала мой номер. Лидия Федоровна – тоже. Валерий из Калуги спросил, отправляю ли я заказы почтой.
Зоя Федоровна съела два куска. Молча. Жемчуг она больше не трогала.
***
Мы уехали в десять. Андрей вел машину, я сидела рядом с пустым контейнером на коленях. В контейнере осталось немного крошек и запах кардамона – терпкий, теплый, бабушкин.
– Ты как? – спросил Андрей, не отрывая глаз от дороги.
– Нормально, – ответила я. И это была правда. Впервые за весь день – чистая, простая правда.
Он протянул руку. Взял мою – ту самую, с точками ожогов на запястьях, без намека на маникюр. Поднес к губам и поцеловал. Ничего не сказал. И не нужно было.
Фонари плыли мимо – желтые, размытые. Десять месяцев я старалась быть хорошей невесткой. Приезжала, помогала, готовила, терпела. Я уже давно надеялась, что однажды Зоя Федоровна скажет: «Молодец, Тоня». Или хотя бы просто – «Тоня», без холодного «Антонина» или безличного «ты». И только сегодня я поняла, что не скажет. И что не надо.
Потому что мне не нужно было ее одобрение. Мне нужен был Андрей. А он – рядом. Держит мою руку. Знает, чего она стоит.
На следующий день свекровь позвонила сыну. Я слышала обрывки:
– Да, мам. Все нормально. Нет, Тоня не обиделась. Да, гостям понравилось.
И потом, уже тише:
– Кира – замечательная, мам. Конечно. Она просто торопилась. Угу.
Он положил трубку и посмотрел на меня.
– Мама сказала, что Кира торопилась к жениху, поэтому рано ушла. А замечание про обои – это она так пошутила. По-дружески.
– Конечно, – сказала я.
Мы оба знали. И оба знали, что Зоя Федоровна тоже знала. Она видела, как Кира обвела квартиру оценивающим взглядом. Слышала, как бывшая невестка назвала ее сына человеком без амбиций при всех родственниках. Видела, что «красавица» не притронулась к еде, не задала ни одного вопроса о здоровье, не поинтересовалась, как свекровь живет. Зато успела три раза показать чужой «Мерседес» и назвать юбилей «милым».
Но признать это – значило признать, что все эти месяцы сравнений были несправедливыми. Что серая мышь, которая приезжала за два часа, нарезала хлеб, раскладывала салфетки и пекла пирог по бабушкиному рецепту, – стоила больше, чем ухоженная блондинка с дорогой сумкой.
А этого Зоя Федоровна признать не могла. Пока не могла. Может быть – не сможет никогда. У некоторых людей гордость крепче брони.
И мне было все равно.
Через неделю я испекла пирог для Тамары Петровны – на юбилей внучки. Лидия Федоровна стала моей постоянной клиенткой и при каждой встрече говорила сестре: «Зоя, тебе с невесткой повезло, между прочим».
А Зоя Федоровна перестала упоминать Кирочку. Не сразу – постепенно. Сначала реже. Потом – почти никогда. Она по-прежнему командовала, по-прежнему говорила «ты бы хоть» и «а вот раньше». Но имя Киры из ее речи исчезло.
Не забудьте подписаться на ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+!