ни с одним человеком не проживала такой личной, тесной и интимной связи, как с вещью или местом
сейчас вытянулось из утреннего пения птиц. как всегда бывает, время умирает наоборот, и прожитое облекается в плоть лишь тогда, когда ты отходишь от него все дальше и дальше, как скелеты из "Кентервилльского привидения", которые выпрыгивали на улицу - и превращались в жонглирующих головами, но все же всадников
в Питере сумасшедшие были птицы в последнее лето. они там всегда отчаянные, видимо, потому что мы живы - живы мы, но в это вот лето - они начинали гомонить еще часа в два ночи, светло, звеняще, прозрачно, белые ночи уже кончились вроде, но на самом деле они вечные, и заканчивали гомонить неуловимо никогда - просто вдруг оборачиваешься, а нет их, птиц нет, а вместо них люди
у меня был коллапс с вещами. я не понимала, куда все складывать, куда раскладывать, барахла ну просто как риса в китае, все это расползалось, кристаллизировалось, сбивалось в стаи, я потеряла контроль над пространством полностью, и даже лампу я смогла поставить только в какой-то дурацкий угол, откуда свет не рассеивался, а растекался по всему этому барахлищу такими потоками и щупальцами и мазками, и был он огненно-оранжевым, ну просто девочка со спичками, только девочка с поехавшей лампой - и я не припоминаю, чтобы лампа выделывала такие выкрутасы при покупке, обычная белая лофтовая икеевская лампа для скучности. а тут вон туда же - размазало апельсином по рельефу катастрофы
я работала ночью. первые пару часов было еще темно, и была иллюзия ночи, а затем серебристые еле видные нити начинали мерцать в ветвях, появлялся серебристый дым, наступала белая ночь, и просыпались птицы, и начинали громко, как беспрерввно бьющаяся ваза, гомонить прямо перед окном, красиво - хотя это я знаю только сейчас, что было красиво. и светлеющее прохладное утро за окном смешивалось с нефтяным моим огненным апельсином, расплескавшимся по всему живому, и птицы пели, и окно было открыто. лето было ужасно дихотомичное - то невероятная жара, от которой сыпались голуби, а я потом случайно наступала им прямо на дохлое пузико и дергалась, когда там что-то выхлюпывалось, то жуткий холод, когда приходилось надевать пальто и сапоги - в августе-то, и только ночью все шатающееся, подрагивающее, рассыпающееся, разваливающееся и фальшивозвучащее наконец утихало и становилось ровным, и по этому ровному рассыпались птичьи голоса, и из окна наконец был чистый-чистый воздух, не жаркий и не ледяной, утренний, какой бывает в яблоневых садах и на балконах, когда ты знаешь, что тебя никто не окликнет
