Мне всегда говорили: терпи. Семья — это компромисс. Свекровь — это крест, который несут все невестки.
Я терпела двадцать лет. Молчала, когда хотелось кричать. Улыбалась, когда хотелось уйти. А потом один раз не выдержала.
И оказалось, что двадцать лет терпения — ничто. А одна минута правды — всё.
Теперь я сижу на кухне одна. За окном темнота. В доме тихо.
Как я сюда пришла? Сейчас расскажу.
Галина приехала тридцать первого, как всегда — без предупреждения.
Я как раз резала салат, когда в коридоре хлопнула дверь и Артём закричал: "Бабуля приехала!" Дмитрий пошёл встречать. Я услышала их голоса, поцелуи, смех — и продолжила резать.
Я думала: главное, чтобы Новый год прошёл спокойно.
Галина вошла на кухню через пять минут. В пальто, с сумкой, из которой торчал батон и что-то завёрнутое в фольгу.
— Маринка, — сказала она вместо приветствия, — я пирог привезла. Настоящий, с капустой. А то знаю я твои праздничные столы.
— Здравствуй, Галина Петровна, — ответила я.
Она уже разматывала шарф и осматривала кухню. Взгляд скользнул по кастрюле на плите, по нарезанным овощам, по посуде на сушилке.
— Борщ варишь?
— Варю.
— Мясо положила?
— Положила.
— Говядину?
Я остановилась.
— Свинину.
Она покачала головой. Ничего не сказала — просто покачала головой и пошла в гостиную. Этого было достаточно.
Так работали её укусы. Не слова — интонация. Не обвинение — пауза. За двадцать лет я выучила этот язык наизусть.
Я думала, что научилась не реагировать.
Стол накрыли к восьми. Пришли Сонина подруга Катя и Дмитриев двоюродный брат Олег с женой. Шестеро за столом, телевизор работает вполголоса, запах мандаринов и оливье. Всё как обычно.
Галина сидела напротив детей — между Соней и Артёмом. Её место. Всегда её место. Дмитрий сел рядом с матерью. Я — с краю, у окна, откуда удобно вставать за новыми тарелками.
Первый тост был за год уходящий. Второй — за здоровье. Галина пила сок, потому что "сердце". Ела мало, но комментировала много.
— Соня, зачем ты столько майонеза? — говорила она внуке. — Маринка, ты что, не следишь за ребёнком?
— Ей девятнадцать лет, — сказала я.
— Тем более. В девятнадцать уже надо думать о фигуре.
Соня засмеялась. Дмитрий разлил вино. Момент прошёл.
Потом Галина попробовала борщ.
Я смотрела на неё через стол. Она набрала ложку, подула, попробовала. Сделала лицо.
— Негусто, — сказала она. Не мне. Артёму. — Артёмка, у бабушки борщ гуще, правда?
— Ну да, — сказал он, не поднимая глаз от телефона.
— И мясо я говяжье кладу. Оно вкуснее.
— Угу.
Я разлила борщ по тарелкам и ничего не сказала.
Я думала: сейчас не время. Гости. Праздник. Потерпи ещё немного.
За двадцать лет я очень много чего терпела "ещё немного".
* * *
Рванула во время горячего.
Я принесла из кухни курицу — запекала три часа, с картошкой и розмарином. Поставила на стол. Галина посмотрела на блюдо, потом на детей, и улыбнулась — той самой улыбкой, которую я ненавидела больше всего на свете.
— Соня, Артём, — сказала она негромко, заговорщически, будто делилась секретом, — мама вас неправильно кормит. Курицу надо тушить, а не запекать. Запечённая — это сухо, желудку тяжело. Вот приедете ко мне — я вам настоящую сделаю.
Соня фыркнула. Артём поднял глаза от телефона — первый раз за вечер — и ухмыльнулся.
— Ба, ну ты скажи ей.
— Я говорю, говорю, — вздохнула Галина. — Не слушает.
Они засмеялись. Оба. Мои дети смеялись вместе с ней надо мной. За моим столом. В моём доме.
Дмитрий потянулся за хлебом.
Что-то оборвалось.
Не внутри — снаружи. Как нитка, которую тянули-тянули, и она наконец лопнула.
— Галина Петровна, — сказала я. Голос вышел ровным, но руки под столом сжались. — Это мой стол. Мои дети. И я прошу вас не обсуждать при них, как я готовлю, как я их одеваю и как я их воспитываю. Двадцать лет прошу.
Тишина.
Галина медленно опустила вилку.
— Я просто сказала...
— Я слышала, что вы сказали.
— Маринка... — начал Дмитрий.
— Нет, — перебила я. — Не "Маринка". Я прошу об одном: не подрывать мой авторитет при детях. Это не много.
Галина всхлипнула. По-настоящему — или почти по-настоящему, я уже не умела различать.
— Я только хотела как лучше... Я пожилой человек, у меня сердце...
— Мама, успокойся, — Дмитрий встал, положил руку ей на плечо. Посмотрел на меня. — Ты зачем так?
— Как — так?
— Она пожилой человек.
Соня смотрела на меня с таким выражением, что я почувствовала: вот оно. Вот момент, который она запомнит. Не двадцать лет маминого молчания — а эту минуту. Маму, которая накричала на бабушку в Новый год.
Я встала из-за стола и пошла на кухню.
Это было моей ошибкой — уйти. Надо было остаться, говорить спокойно, объяснять. Но я не смогла сидеть и смотреть, как Дмитрий гладит её по плечу.
На кухне я открыла кран и стояла, пока не прошли слёзы.
Из гостиной слышались голоса. Галина говорила что-то тихое. Дети отвечали. Потом засмеялись — опять.
Я думала: как я могла думать, что они на моей стороне?
* * *
Гости уехали в половине второго. Галина осталась — у нас, в детской, на раскладушке. Как всегда на праздники.
Соня зашла на кухню, когда я мыла посуду.
— Мам, — сказала она. — Зачем ты так на бабушку?
— Соня...
— Она старая. Что она тебе сделала? Ну сказала про курицу. Ну и что? Ты так орала.
— Я не орала.
— Орала. Все слышали.
Я вытерла руки полотенцем. Посмотрела на дочь — девятнадцать лет, красивая, уверенная в себе. Я её такой и растила.
— Соня, бабушка каждый раз при вас говорит, что мама готовит неправильно, одевает неправильно, воспитывает неправильно. Ты это замечаешь?
Дочь пожала плечами.
— Ну, она же не со зла.
— А с чего?
— Ну, она такая. Она всегда так. Ты просто принимаешь близко к сердцу.
Я не нашлась что ответить.
Соня ушла. Потом зашёл Артём — за стаканом воды, ничего не сказал, только посмотрел как-то боком, будто я была чужая.
Дмитрий пришёл последним. Сел на табурет, скрестил руки.
— Ты могла бы промолчать.
— Двадцать лет молчала.
— Зачем было именно сейчас? Гости, Новый год...
— А когда? Когда нет гостей — ты говоришь, что я придумываю. Когда есть — говоришь, что не время.
Он помолчал.
— Она старая, Марин. Ей семьдесят один год. Что ты хочешь от неё?
Я смотрела на мужа. На человека, с которым прожила двадцать лет. И думала — когда это случилось? Когда он перестал быть мужем и стал её сыном — окончательно, без остатка?
— Я хочу, — сказала я медленно, — чтобы при детях меня не называли плохой матерью. Это всё.
— Она тебя не называла плохой матерью.
— Дима. Она сказала детям, что я их неправильно кормлю.
— Это не то же самое.
Я выключила свет на кухне и пошла в спальню.
Он пришёл через полчаса. Лёг. Отвернулся.
Я сидела на краю кровати и смотрела в темноту.
Я думала: может, я правда не так это вижу? Может, я слишком остро реагирую? Может, все правы, а я одна ошибаюсь?
Потом вспомнила лицо Артёма — ухмылку, когда он сказал "ба, ну ты скажи ей". Моего сына. Пятнадцати лет.
Нет. Я всё видела правильно. Просто слишком поздно.
* * *
Прошло полгода.
Галина теперь приходит каждую субботу. Дмитрий её встречает, они пьют чай, разговаривают. Я в это время стараюсь быть на кухне или выйти за продуктами.
После того Нового года что-то сдвинулось — не сломалось, не рухнуло, просто тихо сдвинулось, как мебель, которую переставили ночью. Всё на месте, но ходишь и постоянно задеваешь углы.
Соня проводит у бабушки каждые выходные. Говорит: "Там спокойно". Я не спрашиваю — что это значит.
Артём вчера сказал за ужином, что бабушкины котлеты вкуснее. Сказал легко, между делом, не думая. Дмитрий промолчал. Я встала и пошла мыть тарелки.
Я думала, что дети видят — кто их кормил, кто сидел с ними в больницах, кто не спал ночами. Думала: они же знают. Они поймут.
Не поняли. Или поняли — но это оказалось не так важно, как бабушкины котлеты и субботние пироги.
С Дмитрием мы разговариваем — о продуктах, о счетах, о том, что Артёму нужны кроссовки. Нормальный разговор двух людей, которые живут в одной квартире.
Иногда ночью я лежу и думаю: а что было бы, если бы я ответила Галине не в этот Новый год, а в первый? Двадцать лет назад, когда она первый раз сказала при маленькой Соне, что "мама неправильно пелёнает"?
Может, тогда что-то было бы иначе.
А может — нет. Может, всё шло именно туда, куда пришло. И никакой другой дороги не было.
Я думала, что молчание — это мудрость. Что терпение — это сила. Что семья важнее гордости.
Оказалось, что молчание — это просто молчание. И за двадцать лет оно научило всех вокруг, что меня можно не слышать.
Сижу на кухне. На плите остывает чай, который я забыла выпить. За окном июнь, светло ещё, соседи во дворе смеются.
В субботу Соня поедет к бабушке. Артём, скорее всего, тоже.
Дмитрий будет смотреть футбол.
А я буду здесь. В тишине, которую сама выбирала двадцать лет — думая, что это покой. Теперь знаю: это просто пустота.
Я всё ещё здесь. В своей квартире, в своей семье.
Только вот своей она давно уже не чувствуется.
Скажите — вы бы промолчали? Или ответили бы раньше? Где та черта, после которой молчать уже нельзя?