Скот Риттер - сейчас война ведётся на уровне нервной системы государства. Это не наступление дивизий, это наступление на психику элит, на слабости систем, на жадность конкретных людей. Уничтожают не города, а доверие, не инфраструктуру, а стратегическое мышление.
Спроецируйте сказанное на спорт. Предложение выступить на соревнованиях, но в «нейтральном» статусе, «договориться» о возможности использования допинга – это проверка на слабость системы и элит. Вовлечение в переговоры с целью выявить участников, принимающих решения и оказания на них давления
Рекомендую посмотреть/прочитать, чтобы понять логику идущей войны. Гибридная война – на то и гибридная, что она ведётся западными военными в гражданской сфере при полном отсутствии каких-либо правил и моральных принципов, с целью нанести России стратегическое поражение.
Не уверен, что это сказал именно Скотт Риттер, но очень хорошо сформулировано и даёт возможность понять характер текущей против России гибридной войны.
Посмотреть можно по ссылкам на Ютуб и ВК
0:00 Вы говорите, что эпоха прямых военных столкновений ушла на второй план, что сейчас всё происходит иначе, тоньше, хитрее. Но разве это не попытка напугать публику сложными конструкциями? Разве мир не по-прежнему делится на танки, ракеты и фронты?
0:16 Вот в этом и проблема.
Мы всё ещё рассуждаем категориями XX века, будто геополитика – это парад бронетехники и карта с флажками. Но сейчас война, если хотите, ведётся на уровне нервной системы государства. Это не наступление дивизий, это наступление на психику элит, на слабости систем, на жадность конкретных людей. И когда я говорю, что масштабных прямых действий со стороны Соединённых Штатов не будет, я не утешаю и не пугаю. Я констатирую: игра перешла в плоскость, где уничтожают не города, а доверие, не инфраструктуру, а стратегическое мышление. И, к слову, если кто-то в России думает, что это не касается их, пусть посмотрят на Иран. Схема одна и та же, меняются только декорации.
1:06 Вы сейчас произнесли довольно громкое утверждение о девяносто одном беспилотнике, якобы направленном для устранения российского президента. Это звучит как сюжет политического триллера. Вы всерьёз считаете, что подобные операции возможны без глобальных последствий? А вы серьёзно думаете, что современные спецслужбы работают по принципу: либо всё, либо ничего?
91 аппарат [речь о налёте западных БПЛА на резиденцию Президента на Валдае в Новгородской обл.] – это не цифра для пресс-релиза, это демонстрация намерения. Это не про результат, а про сигнал. Представьте себе, операция такого масштаба не просто проверяет защиту, она тестирует предел терпения, реакцию, готовность к эскалации. И при этом публично вам будут говорить о переговорах. о взаимном уважении, о будущем сотрудничестве. Это театр, сцена с занавесом, за которым идёт совсем другой спектакль.
2:02 Хорошо, тогда объясните, зачем в таком случае в переговорный процесс выводят людей вроде Джареда Кушнера и Стива Уиткофа? Вы намекаете, что они играют роль приманки?
2:16 Я не намекаю, я говорю прямо. Это не дипломаты классического образца, это бизнесмены, привыкшие мыслить категориями сделки. Когда такие люди садятся за стол и начинают говорить о перспективах после снятия санкций, о совместных проектах, об инвестициях, они не строят мир, они составляют список. Список тех, кто заинтересуется, кто проявит инициативу, кто проявит аппетит.
А дальше начинается самая интересная часть. Фиксируются фамилии, анализируются контакты, изучаются слабые места. И главный вопрос: кто из этих людей готов рискнуть принципами ради прибыли? История Венесуэлы даёт прекрасный пример того, как покупается лояльность, как создаётся иллюзия экономического спасения, а затем эта иллюзия превращается в рычаг давления.
3:09 То есть вы считаете, что речь идёт о своеобразной ловушке, в которой главным крючком выступает жадность?
3:17 Именно любая система держится не только на идеологии, но и на интересах. Когда создаются рабочие группы по будущему, когда обсуждаются схемы обхода санкций, когда начинается разговор о доступе к рынкам. Это не жест доброй воли, это разведка. Сначала вам дают почувствовать запах денег, потом проверяют, кто готов сделать шаг навстречу, а затем этот шаг фиксируется, и в нужный момент он превращается в инструмент давления. Это классическая схема. Сначала интеграция, потом зависимость, потом условия. Венесуэла прошла через это, Иран проходит, и Россия не исключение.
3:58 Тогда выходит, что Дональд Трамп, о котором многие в России говорили как о прагматике, готовом к сделке, по-вашему, вовсе не заинтересован в устойчивом соглашении?
4:08 Прагматик, да, но прагматизм в его исполнении означает максимизацию выгоды, а не поиск баланса. Если он говорит о мире, нужно внимательно слушать, что стоит за этим словом.
В его лексиконе мир – это состояние, при котором противник больше не мешает. И если для достижения этого нужно сначала вытянуть максимум уступок, ослабить экономику, посеять раскол в элитах, а затем поставить условия, он это сделает. Его не интересует гармония, его интересует результат, где Америка получает всё возможное, а оппонент оказывается в положении, из которого трудно сопротивляться.
4:52 Вы также упоминали, что привычные аналитические схемы больше не работают. Что вы имеете в виду? Разве соотношение сил и договоры больше ничего не значат?
5:04 Они значат, но не в том виде, в каком мы привыкли. Возьмём договор Newstart. Формально всё выглядело корректно: сокращение носителей, инспекции, прозрачность. Но когда начинаешь разбирать детали, появляются нюансы. Например, вопрос с бомбардировщиками «Б-52». Российская сторона хотела понять, как отличить самолёты, способные нести ядерное оружие, от тех, что предназначены для обычных задач. Американцы предложили внешние признаки и процедуры, но в ходе проверок выяснялось, что переоборудование иногда сводилось к отключению одного кабеля и изоляции его лентой.
Возникает естественный вопрос: если снять изоляцию и вернуть соединение, самолёт снова обретёт прежние функции.
Ответ: да, потому что договор не требовал необратимого вывода из эксплуатации. То есть юридически всё чисто, но стратегически остаётся лазейка. Именно. И это касается не только авиации. Аналогичная история с подводными лодками типа «Трайдент». Сокращение пусковых установок реализовывалось установкой блокирующих устройств. На бумаге уменьшение. В реальности возможность при определённых действиях вернуть всё обратно. Формально обязательства соблюдены, фактически сохраняется потенциал быстрого восстановления. И когда российская сторона указывала на подобные нюансы, её обвиняли в подозрительности, но со временем многие опасения подтвердились.
6:40 Тогда возникает вопрос: если доверие подорвано на уровне таких договорённостей, есть ли вообще пространство для серьёзных переговоров?
6:49 Пространство всегда есть, но оно требует честности. А честность – это когда обе стороны признают, что играют в одну игру, а не делают вид, что это шахматы, в то время как на доске давно разложены карты покера. Сегодня мы наблюдаем ситуацию, где внешняя риторика говорит о партнёрстве, а внутренняя логика действий о поиске слабых мест. И пока одна сторона продолжает верить в искренность слов, другая тщательно анализирует, где можно надавить.
7:19 Вы звучите довольно мрачно. Неужели, по-вашему, всё сводится к цинизму и расчёту?
7:26 Геополитика редко бывает сентиментальной. Это сфера, где улыбка может скрывать список требований, а приглашение к сотрудничеству – стратегический расчёт. И если мы продолжаем обсуждать мир как набор красивых формулировок, не замечая реальных механизмов давления, мы рискуем оказаться в положении тех, кто слишком поздно понял правила игры. Мир не исчез, он просто стал сложнее. И тот, кто отказывается это признавать, неизбежно становится пешкой в чужой комбинации.
7:58 Вы утверждаете, что договорённости по стратегическим вооружениям изначально конструировались с лазейками, что речь шла не о разоружении, а о создании удобной оболочки для манёвра. Это звучит как обвинение в сознательном обмане. Вы действительно считаете, что всё было заложено заранее?
8:20 Я не просто считаю, я убеждён, что сама архитектура соглашения строилась с расчётом на гибкость в обходе обязательств, когда нам говорят о сокращении, а на практике оставляют техническую возможность быстро восстановить прежний потенциал, это не ошибка инженера, это проектная логика.
Вспомните, как оформлялись процедуры.
Вывод из категории: да, но без требования необратимости.
Демонтаж формально, но с сохранением ключевых узлов.
Инспекции, ограниченные по времени и параметрам.
И потом мы удивляемся, что спустя годы выясняется, ничего окончательного не произошло. Простите, если провод просто отключён и обмотан изолентой, это не ликвидация, это пауза. И если в договоре нет прямого запрета на возвращение системы в строй, значит, возможность возвращения предусмотрена. Это не оговорка. Это стратегия. Поэтому, когда кто-то с улыбкой заявляет, что соглашение – это вершина доверия, я вспоминаю, как тщательно прописываются пункты, оставляющие пространство для интерпретации. А интерпретация – это всегда власть сильного.
9:32 Тогда возникает естественный вопрос: если фундамент построен на допущении двойного дна, как вообще можно говорить о доверии? И что делать стороне, которая начинает это осознавать? 9:46 Ведь вы намекаете, что российская элита постепенно приходит к выводу о бесполезности веры в честную игру.
9:53 Доверие в международной политике – это не эмоция, это инструмент. Если инструмент ломается, его заменяют другим. И вот здесь на сцену выходит так называемая иранская формула. Суть её не в агрессии, а в ясности. Любое давление получит ответ, который будет болезненным. Не потому, что кто-то хочет эскалации, а потому, что демонстрация уязвимости порождает новые требования. Посмотрите на ситуацию вокруг переговоров в Стамбуле. Вашингтон предлагает площадку, рассчитывая на привычную дипломатическую риторику. Тагеран отвечает отказом, причём без извиняющихся интонаций. Для Госдепартамента это было неожиданностью. Им редко говорят: «Нет» публично и без смягчающих оговорок. Но именно в этом и заключается изменение подхода. Не пытаться понравиться, а обозначать границы.
И когда США требует отказаться от ракетного компонента, который обеспечивает сдерживание, в Тегеране прекрасно понимают, что лишение этого инструмента означало бы стратегическое саморазоружение, а саморазоружение в нестабильном регионе - это приглашение к вмешательству.
11:08 Но разве такая жёсткость не создаёт иллюзию, что можно бесконечно маневрировать, ставить красные линии и каждый раз наблюдать, как оппонент отступает. Не возникает ли опасность самоуспокоенности?
11:21 Возникает. И это самая тонкая ловушка.
Если вы думаете, что игра идёт по классическому сценарию, мол, либо авианосцы в море, либо мирная конференция, вы упускаете третий вариант – медленное прощупывание изнутри.
Я убеждён, что в аналитических центрах, вроде ЦРУ и израильских структур, рассматривают переговоры не как путь к компромиссу, а как способ запустить цепочки событий.
Представьте, вы вносите предложение на встрече, кто-то возвращается домой, создаёт рабочую группу, подключает экспертов, вовлекает бизнес. В этот момент фиксируются фамилии, выстраиваются схемы связей, выявляются новые фигуры, о которых раньше не было информации. Переговорный процесс становится разведывательной операцией.
Формально обсуждается ядерная тематика, фактически собирается карта влияния. И если вы считаете, что затягивание – это проявление слабости, вы ошибаетесь. Затягивание – это время для анализа.
12:26 Вы проводите параллель с Венесуэлой. Там ведь не было масштабного вторжения, о котором так много говорили. Что именно вы видите в этом примере?
12:36 Венесуэла – учебник по современной тактике давления. Сначала громкие заявления, демонстрации, силы, разговоры о невозможности наземной операции, а затем работа с уязвимостями, нефтяные контракты, внутренние расколы, контакты с частью элит, экономические ограничения, которые создают ощущение безысходности, и постепенно формируется система влияния без единого выстрела.
Люди ожидали флотилию у берегов, а получили постепенную интеграцию через зависимость.
Когда говорят, что страна оказалась под контролем, это не про флаги и парады, это про возможность влиять на решение через сеть обязательств. И если кто-то в Иране или России думает, что их минует подобная схема, стоит внимательно изучить этот опыт.
13:27 Вы упомянули сообщение о поставках нефти в Израиль, которые затем опровергались. Вы считаете, что процессы идут за кулисами, несмотря на официальные заявления?
13:39 Политика редко разворачивается на сцене. Публичное опровержение часть спектакля. Экономические каналы могут существовать параллельно с резкой риторикой. И пока общественность обсуждает громкие формулировки, в тени продолжается торг. Венесуэльский кейс дал понять, даже при санкционном давлении возможны скрытые маршруты, сложные схемы, посредники. И когда кажется, что ситуация застыла, на самом деле она движется. просто вне поля зрения. Это ещё один элемент той самой иной игры, о которой я говорю.
14:16 В завершение вы приводите исторический пример со Сталиным и поездкой к Ржеву. Как этот эпизод связан с нынешними событиями?
14:25 Связан напрямую, хотя технологии изменились. Тогда не было спутников и цифровых трекеров, но существовала контрразведка и понимание психологии противника. Сталин знал, что за ним наблюдают, что маршруты фиксируются. Он сделал предсказуемость частью дезинформации. Машина с ним проезжает привычный путь. Наблюдатели расслабляются, а реальное перемещение происходит в другом направлении. Это не про героизм, это про расчёт. Сегодня роль автомобиля может играть дипломатический процесс, публичная инициатива, даже твит. Вы создаёте картину, которая кажется прозрачной. А в это время происходит совсем иное движение. Классический приём отвлечь вниманием к очевидному, чтобы скрыть значимое.
15:14 То есть вы утверждаете, что нынешняя геополитическая сцена – это не фронтальное столкновение, а многоуровневая комбинация, где переговоры могут быть ширмой, договоры, конструкции с люфтами, а отказ способом обозначить предел?
15:32 Именно так. Мы вышли за пределы прямолинейных сценариев. Контроль над вооружениями, санкции, встречи на нейтральной территории. Всё это инструменты, которые могут служить как миру, так и скрытому давлению.
И если одна сторона продолжает воспринимать происходящее как традиционный баланс сил, а другая использует переговоры для картографирования чужих слабостей, исход предсказуем.
Поэтому главный урок не в том, чтобы отказаться от диалога, а в том, чтобы понимать его истинную функцию. Иначе вы окажетесь в ситуации, когда будете обсуждать правила, в то время как игра уже идёт по совсем другим законам.
Все делают вид, будто речь идёт о поставках железа, комплексов, ракет, систем противовоздушной обороны, красивых аббревиатур, которые звучат внушительно на брифингах. Но если убрать шум, остаётся главный вопрос: кто на самом деле выигрывает? Тот, у кого больше металла или тот, кто лучше понимает, как устроена сеть?
16:35 Вы ведь утверждаете, что сегодня главная сила – это не батарея «С-400» или «С-500», а мозг, который видит связи. Не слишком ли это романтично?
16:47 Романтики в этом нет вообще. Это чистый расчёт. Посмотрите, как устроен современный конфликт. Железо – это видимая часть айсберга, а всё, что действительно решает исход, скрыто под водой. Мы знаем, что за нами наблюдают.
Они знают, что мы знаем, и мы сознательно позволяем им смотреть, потому что иногда полезно дать противнику ощущение контроля. Он расслабляется, начинает считать, что картинка у него полная, а в это время настоящие процессы идут в другом слое.
Когда всё спорят о том, передаст ли одна страна другой системы ПВО, они обсуждают витрину, а склад находится в аналитических центрах, в алгоритмах, в методах обработки данных, в умении выстроить сеть наблюдения внутри сети противника.
17:34 Тогда давайте конкретно. Все говорят о ракетах, о перехватах, о высотах и дальностях, а вы переводите разговор в плоскость разведки. Почему, по-вашему, именно это важнее?
17:47 Потому что современная система противовоздушной обороны начинается не с пусковой установки, а с информации.
Если вы знаете, откуда поступает сигнал, по каким каналам координируются действия, кто является узлом коммуникации, вы выигрываете ещё до того, как нажмёте кнопку. Возьмите пример со спутниковой сетью, которая активно применялась в недавних конфликтах. Многие считали её неприкосновенной, чем-то почти магическим. Связь, которая не поддаётся контролю. Но на практике всё сводится к идентификаторам устройств, к маршрутам трафика, к структуре взаимодействия пользователей.
Иранские структуры в период внутренних потрясений не просто смотрели на экраны, они выстраивали карту связей, кто с кем контактирует, какие группы формируются, где находятся центры координации. И в нужный момент доступ перекрывался, а активные узлы нейтрализовались.
Это не про подавление сигнала, это про понимание архитектуры сети.
18:54 Но Иран ведь не интегрирован в эти западные технологические системы на глубоком уровне. Как им удалось работать с тем, что изначально им не принадлежит?
19:03 Вот именно в этом и кроется парадокс. Даже если вы не являетесь частью инфраструктуры, вы можете изучать её поведение. Любая сеть оставляет следы: задержки сигнала, характер передачи, паттерны активности.
Российский опыт в этом плане значительно шире, потому что в ходе последних лет специалисты имели возможность наблюдать работу подобных систем в реальных условиях, анализировать, как через них координируются действия, как формируются цепочки управления.
Это не вопрос доступа к серверам, это вопрос анализа поведения. И когда вы понимаете принципы, вы начинаете видеть, где находится оператор, даже если он сидит в сотнях километров от аппарата.
19:49 Вы имеете в виду работу специализированных подразделений, которые отслеживают операторов беспилотников?
19:57 Да, речь идёт о структурированном подходе. Было создано подразделение, условно назовём его «Рубикон», задача которого не просто сбить аппарат, а найти человека за пультом. Представьте плотную сеть управления дронами на определённом участке. Если вы уничтожаете каждый аппарат по отдельности, вы боретесь с симптомами.
Но если вы прослеживаете канал связи до источника, фиксируете его координаты, анализируете поведение, вы устраняете центр управления. Иногда разумнее не перехватывать сигнал сразу, а позволить ему работать, чтобы дотянуться до оператора. Это похоже на полицейскую операцию, когда важно не прервать разговор слишком рано, чтобы определить точное местоположение.
Такой подход требует терпения и точных расчётов.
20:49 То есть вы предполагаете, что подобные методики могли быть переданы союзникам?
20:55 Я говорю о логике, а не о подтверждённых документах. Если у вас есть наработанный опыт противодействия сетевым технологиям, естественно, предположить, что вы можете делиться не только железом, но и методами анализа, потому что в XXI веке знание алгоритма ценнее, чем поставка батареи ракет.
Ракетные атаки – это единичный акт. Алгоритм – это постоянное преимущество. И если одна сторона научилась читать почерк определённой сети, распознавать сигнатуры активности, она может обучить этому и партнёров. Вы расширяете тему и на авиацию «B-2», «F-35», «F-22». Это уже совсем другой уровень.
21:38 Почему вы считаете, что анализ их сигнатур столь важен?
21:41 Потому что эти самолёты – не просто платформы, а носители концепции скрытности. Их радиолокационный профиль, тепловые характеристики, манёвренность. Всё это создаёт иллюзию неуязвимости.
Но любая иллюзия имеет физические параметры. Если вы изучаете отражение сигнала, если вы анализируете режимы полёта, если вы понимаете, как меняется подпись, в зависимости от высоты и скорости, вы постепенно разрушаете миф.
Стратегическая авиация часто рассматривается как инструмент давления на мобильные комплексы, которые рассредотачиваются и меняют позиции. Но мобильность – это ответ на угрозу. И если вы умеете анализировать сигнатуры самолётов, вы повышаете устойчивость своей системы сдерживания.
22:34 Вы упомянули личный опыт работы инспектором вооружений. Как это связано с сегодняшней ситуацией?
22:41 Когда я впервые увидел мобильную пусковую установку комплекса, условно обозначим его как «SS-25» [«Сатана» по НАТОвской классификации], меня поразила сама концепция. Ракета не привязана к шахте. Она перемещается, скрывается, меняет маршрут. Позже, находясь на базе, где анализировались зарубежные системы, я видел, как американские специалисты пытались понять, как отследить такую цель.
Обсуждались методы спутникового наблюдения. сигнатуры шин, тепловые следы. И вот здесь становится ясно: противостояние идёт не в пресс-релизах, а в лабораториях. Кто быстрее распознаёт паттерн, тот выигрывает раунд.
23:22 Получается, что вся современная конкуренция сводится к борьбе аналитических центров, а не армий?
23:28 Именно армии – это вершина айсберга. Под ними массив данных, алгоритмы обработки, искусственный интеллект, который ищет совпадение там. где человек видит хаос.
Мы вступили в эпоху, где главное оружие способность интерпретировать информацию быстрее оппонента. И поэтому, когда обсуждают поставки техники, я всегда спрашиваю: «А кто обучит работать с данными? Кто передаст методологию? Кто научит видеть сеть внутри сети?»
Потому что именно это определяет исход. Металл можно уничтожить, знание сложнее.
24:05 То есть вы считаете, что будущее противостояние – это не демонстрация силы, а демонстрация понимания?
24:12 Совершенно верно. Демонстрация силы – это спектакль для публики.
Настоящая борьба идёт в тени за сигнатуры, за алгоритмы, за контроль над потоками информации. И если вы умеете позволить противнику наблюдать, не раскрывая ключевых процессов, если вы умеете анализировать его инструменты и превращать их в источник данных, вы получаете преимущество, которое не видно на парадах.
Именно поэтому разговор о современных системах должен начинаться не с дальности ракеты, а с вопроса, кто лучше читает карту связей. Потому что в конечном счёте побеждает тот, кто понимает структуру игры, а не тот, кто громче заявляет о своём вооружении.