Девятая рота
Глава двадцать девятая
Первая часть
После завтрака Лёнька собрал постельное бельё и отнёс его кастелянше Татьяне. Пересчитав бельё и проверив его целостность, та поставила подпись на обходном листочке и с полнейшим безразличием вернула его Лёньке.
Полностью подписав обходной лист, Лёнька направился к каюте пассажирского помощника. Вот с кем ему больше всего не хотелось видеться напоследок, так это с ним.
Тот своим чванством и зазнайством почему-то бесил Лёньку. Но что мог сделать какой-то практикант против власти, которой обладал пассажирский? Ничего. Только лишь стараться не сталкиваться с таким снобом. А пассажирский, чувствующий вседозволенность и безграничную власть над подчинёнными, нагло и беззастенчиво ею пользовался.
Когда Лёнька, предварительно постучав в косяк открытой двери, зашёл к пассажирскому в каюту, тот только смерил его уничижительным взглядом, скривив губы в презрительной ухмылке, и протянул руку за обходным листком.
Всё-то этот пассажирский знал и видел, но, не сказав ни слова, забрал обходной лист, поставил в каком-то журнале отметку, покопался в ящике с документами и вернул Лёньке паспорт.
Получив паспорт, Лёнька, сохраняя нейтралитет и, не сказав ни слова, развернулся и вышел из каюты.
Всё! Самую неприятную часть процедуры списания он прошёл! Теперь осталось подождать постановку к причалу – и он свободен! От начала новой жизни его отделяло всего-то несколько часов.
Подход планировался к трём часам дня, поэтому времени, чтобы собраться и попрощаться с новыми друзьями, у Лёньки было достаточно.
Конечно, особых друзей он здесь не приобрёл, но те парни, с кем ему пришлось общаться, глубоко запали ему в душу.
Вахтенный по котельной Колян, хоть и корчивший из себя большого начальника, на деле оказался простым парнем и многое дал Лёньке, чтобы тот освоил котельную установку.
Володя с Геной, с которыми Лёнька стоял вахту в главном дизельном отделении, стали его наставниками и посвятили в такие нюансы машинной установки, о чём ни в одном учебнике не прописано.
Васька из дизель-генераторной заразил жизненной энергией и дал понять, что у механика всё в его руках. Если они не пришпандюрены к голове, то грош тебе цена и никакой ты не моторист, а тем более не механик.
А Егорыч с Петровичем хоть и не проводили с ним никаких бесед, но всем своим видом и отношением дали понять, как приобретаемая Лёнькой профессия важна и заложили в него основы, чтобы ею гордиться.
Всё это Лёнька понимал и был безгранично благодарен этим обычным людям, повстречавшихся ему в начале его пути судового механика и давших понять почём фунт лиха.
Он обошёл всех, кого счёл нужным, и попрощался.
А чтобы скоротать время, вышел на палубу.
Приморская осень давала о себе знать. По-летнему мягкий, ласкающий ветерок ворошил волосы, а синяя морская гладь, раздвигаемая форштевнем «Орджоникидзе», переливалась мириадами сверкающих зеркал в дорожке кильватерного следа.
Судно проходило мимо острова Аскольд, где на берегах даже невооружённым глазом просматривались расцвеченные осенью склоны сопок. Они радовали и завораживали глаз разнообразными красками, как картины какого-то французского художника, увиденные Лёнькой однажды в Эрмитаже. А сейчас он любовался уже не полотнами, а чудесами природы, восторгаясь, в какие только краски не раскрасила эта талантливая художница берега острова.
Перед выходом на палубу Лёнька посмотрел на карту, висящую перед музыкальным салоном, и теперь уже чётко, без подсказок своих друзей-курсантов представил, где идёт судно и что этот остров — именно остров Аскольд.
Он с нетерпением ждал, когда же «Орджоникидзе» повернёт за Аскольдом в сторону Владивостока, пересечёт Уссурийский залив и перед ним откроется сам город.
Но вот по левому борту показался знаменитый остров Скрыплёв, а справа остались три трубы ТЭЦ.
Всё! Вот он, Владивосток! Практика закончилась! Больше не придётся лазить по льялам и отмывать мазут с перепачканных рук, а останется только в строгой форме ходить строем, грызть гранит науки и вливаться в новый коллектив. Но это Лёньку не пугало, а наоборот радовало. Он с нетерпением ждал того момента, когда наконец встанет в строй своей новой девятой роты.
«Орджоникидзе» из пролива Босфор Восточный завернул в бухту Золотого Рога, где его подхватили буксиры и осторожно помогли встать у причала Морвокзала.
Лёнька поднялся на шлюпочную палубу с девчонками-«танкистками» и, переговариваясь с ними, смотрел на долгожданный причал.
На нём собралась большая толпа встречающих. Все они радостно кричали, увидев своих родных и знакомых, от чего вокруг ощущалась радостная суета.
Погода стояла замечательная. Послеобеденное солнце разгулялось не на шутку, поэтому встречающие были одеты по-летнему. Женщины — в разноцветных лёгких платьях, а мужчины — в светлых брюках и рубашках с короткими рукавами. Некоторые из них даже в модных шляпах.
Знакомых в городе Лёнька ещё не приобрёл, поэтому вышел на палубу только ради любопытства. Он никого не ждал. Зато девчонки, увидев на причале своих подруг, радостно с ними переговаривались, смеялись и ему от этого становилось хорошо.
Ему так хотелось, чтобы этот рейс побыстрее закончился, он сошёл на берег и смог пойти в училище.
Но сейчас рабочий день у всех клерков в училище заканчивался и, даже если бы он и появился там, то ничего бы не успел сделать. Поэтому для Лёньки лучшим вариантом оставалось переночевать ещё одну ночь на судне, отложив все дела на завтра.
Заболтавшись с девчонками, Лёнька даже не заметил, как время приблизилось к ужину. Усвоив чёткий закон приёма пищи (опоздавшие ждут утра), попрощался со щебечущими созданиями и решил сходить в каюту.
Спустившись на палубу мотористов, он на пяти углах неожиданно столкнулся с Василием.
— О! Вась! – радостно вырвалось у Лёньки. – Ты как это тут?! – и, раскрыв объятия крепко прижал к себе друга.
— Да вот, — как всегда важно начал Василий, отстраняясь от Лёньки, чтобы получше рассмотреть его, — решил зайти и проведать тебя, как ты тут…
— Да всё нормально! – заверил его обрадованный Лёнька.
Ведь знал же он, что никого из знакомых во Владивостоке у него нет и никому-то он здесь не нужен, а тут вот, оказывается, как! Есть всё-таки тот, кто хоть немного, но думал о нём.
— Пошли в столовку, похарчим. Как раз время ужина, — предложил Лёнька и показал на наручные часы.
Крепко обняв Василия за плечи, он увлёк его за собой. Василий не сопротивлялся.
В столовой буфетчица узнала Василия и навалила ему в тарелку чуть ли не двойную порцию.
Поев, друзья вернулись в Лёнькину каюту. Василий интересовался, как у Лёньки прошёл этот месяц на судне, а тот с жаром рассказывал ему о вахтах, о мотористах и работах, выполненных им за этот месяц. О новом втором механике и обо всём том, что залегло в его память.
Неожиданно в каюту вернулся Витёк. Он как бы и не вмешивался в разговоры парней, но Лёньке стало неудобно рассуждать о таких вещах, которые Витька вообще не должны касаться. Василий почувствовал возникшую напряжённость и предложил:
— А что это мы тут сидим? Пошли лучше по городу полазим, а ещё лучше поехали ко мне домой. С сеструхой познакомлю, да и мамане я о тебе многое рассказывал. Ей будет интересно посмотреть на тебя. А завтра утром вернёшься на пароход и пойдёшь уже в бурсу.
— А что? Поехали, — тут же согласился Лёнька. Ему так хотелось сменить надоевшую до оскомины судовую обстановку на что-нибудь новое, неизведанное.
И парни, прихватив куртки, сошли с судна на причал.
Они никуда не торопились, поэтому Лёнька предложил Василию:
— Слышь, Вась, а давай посмотрим, как наш «Джоник» смотрится со стороны. А то я его так толком и не разглядел.
— А чё тут смотреть? – усмехнулся Василий. – Нормально он смотрится. Как обычный пароход смотрится.
— Нет, ты не понял, – попытался объяснить Лёнька своё желание. — Я всё время смотрел с его борта на берег, а теперь хочу посмотреть наоборот. С берега. Есть ли какая разница или нет.
— Ну ты даёшь, фантазёр, — усмехнулся Василий. – Ну, если хочешь, то пошли.
Они поднялись на платформу Морвокзала и, встав у лееров ограждения, смотрели на судно, где Лёньке пришлось провести два месяца.
Расцвеченный наружным освещением, «Орджоникидзе» смотрелся шикарно.
Лёньке невольно вспомнилось, как на этих палубах, выглядевших сейчас пустынными, толпились десятки кричащих пассажиров, машущих на прощанье своим родственникам и знакомым. Как он гулял по ним с Галей и прятался вон там, за углами надстройки от ветра, а вон тот самый бассейн, так за этот рейс и не наполненный водой, где он в первый день сидел с Витьком, готовясь к сдаче экзамена стармеху.
Полюбовавшись видом белоснежного сверкающего лайнера, парни вышли на привокзальную площадь и сели в трамвай до Луговой.
Город в ночи выглядел по-особому. Проезжая по Ленинской, Лёнька с трудом узнавал те места, где в первый день ходил с Виталиком и Серёгой. Только название остановок, объявляемые кондуктором, восстанавливали в памяти то, что он видел при свете дня.
На Луговой они вышли из трамвая и пересели в автобус. Василий жил на Чуркине, поэтому, как Лёнька ни старался вглядываться в окна автобуса, так и не понял, куда его завёз Василий.
Но тот свободно ориентировался в знакомой ему обстановке и, предупредив Лёньку, что скоро придётся выходить, начал пробираться к выходу.
Выйдя из автобуса, Лёнька вообще оказался в полной прострации. Где он находится и куда завёз его Василий, он вообще не представлял. Редкие уличные фонари и кромешная темень на улицах и в переулках довершили это путешествие. Из-за темноты и зарослей густых деревьев Лёньке даже показалось, что он находится не в оживлённом морском порту, а в глухой таёжной деревне.
После захода солнца заметно похолодало, и Лёнька не пожалел, что надел рубашку с длинным рукавом и прихватил куртку.
Зато Василий на Чуркине чувствовал себя как рыба в воде. Он даже, несмотря на кромешную темень, легко прошёл между хрущёвками и вышел к нужному дому.
Только в ярко освещённом подъезде Лёнька пришёл в себя после блужданий по тёмным улицам.
Квартира Василия находилась на первом этаже. На звонок дверь сразу открылась, как будто их ждали.
Утром Василий с трудом растолкал Лёньку, которому постелили в отдельной комнате-«темнушке».
— Что случилось? – никак не мог понять Лёнька и чего хочет от него Василий.
— Подъём, Лёня! — шёпотом будил его Василий. – Тебя ждут великие дела!
Что за дела и где он находится, Лёнька спросонья не понимал. В комнатке, где они ночевали с Василием, стояла темнота и только узкая полоска света, сочившаяся из-за неплотно прикрытой двери, напомнила Лёньке, что он у Василия в гостях и сегодня ему обязательно надо приехать в училище.
— А-а… — протянул Лёнька и, сладко потянувшись, выскочил из постели.
Курсантская жизнь приучила его просыпаться сразу и без дальнейших рассуждений влатываться в робу и мчаться в строй. Время от подъёма до постановки в строй, как того требовал в Макаровке старшина Смирнов, не должно превышать сорока пяти секунд. То есть времени горения спички. Лёнька никогда не считал секунды горения этой самой спички, но привычка подскакивать и мчаться уже одетым в строй у него выработалась.
Василий надел брюки и, приоткрыв дверь в большую комнату, поманил за собой Лёньку.
В ванной комнате они ополоснули заспанные лица и, пройдя на кухню, выпили по стакану чая с бутербродами, с вечера оставленные им матерью Василия.
Всё это они проделали тихо и осторожно из-за того, что не хотели потревожить сон матери Василия и его сестры.
Конспирация им удалась и, покончив с чаепитием, Василий показал кивком на дверь из квартиры:
— Ну чё? Пойдём, я тебя до автобуса провожу, — но, увидев удивлённый Лёнькин взгляд, пояснил: — Тут из наших шхер просто так не выберешься. Все парни, что у меня ночевали, плутали по нашему Чуркину.
Лёнька понял обеспокоенность Василия. Вчера в абсолютной темноте Василий легко провёл его до дома. Но, к своему стыду, Лёнька понял, что, если его выпустить сейчас наружу, он вряд ли найдёт путь до остановки автобуса.
Они осторожно вышли из квартиры и вскоре Василий вывел Лёньку к остановке.
Василий по обескураженному Лёнькиному виду понял, что правильно сделал, проводив друга, и похлопал его по плечу.
— Не ты первый! – усмехнулся он, а когда подошёл автобус, пожелал: — Давай, счастливо! — пояснив при этом: — Луговая будет конечной. Сиди спокойно и едь, а там пересядешь на трамвай до вокзала. До встречи в бурсе! Я туда приеду только к началу занятий.
Пожав руку Василию, Лёнька забрался в полупустой автобус, устроился у окна и, разглядывая лесистые склоны дороги, вспоминал, как он хорошо провёл вечер в семье Василия.
Вернувшись на судно, Лёнька забрал сумку с чемоданом, ещё вчера приготовленные для эвакуации, попрощался с Витьком и поехал в училище.
Перед входом в главный корпус дорогу ему преградил здоровенный курсант.
Смерив Лёньку испепеляющим взглядом, он возмутился:
— Куды прёсси со своим шмутьём? Общаги — там, — и кивком указал куда-то направо.
— Ты чё? – остолбенел Лёнька от такого нахальства, но, справившись с эмоциями, пояснил: – Я только с парохода и иду в отдел практики.
— А доку́мент у тебя есть? – уже мягче продолжил курсант, сделав ударение на букве У.
— А как же! – уверенно хмыкнул Лёнька: — Вона он, — и, вынув курсантский билет, чуть ли не ткнул его в лицо здоровяку.
— А… — протянул тот, разглядев курсантский билет, — а то шлястают тут всякие, которые то на заочный, то на какие-то курсы… — и, отступив шаг в сторону, дал Лёньке пройти.
Поднявшись на второй этаж, Лёнька прошёл к кабинету с надписью на дверях «Отдел практики» и постучался.
Из недр кабинета послышался грозный голос:
— Заходи! Чего долбишься?
Лёнька, толкнув дверь, ввалился в кабинет начальника практики со всем своим «шмутьём» и застыл у входа, глядя преданным взглядом на недовольного дядьку в синей штурманской тужурке с несколькими лычками на погонах и остатками тщательно прилизанных волос на голове.
— Курсант Макаров после окончания практики прибыл в ваше распоряжение! — бойко доложился он.
Вздрогнув от громкого доклада, Кузьмич поднял на него глаза:
— Тьфу ты, японский городовой, а я-то думал, это Фёдорыч что-то опять забыл! – но, приглядевшись к Лёньке, вспомнил: — Это ты, что ли, из тех последних, что я на «Орджоникидзе» направлял?
— Так точно, он самый! — чётко подтвердил Лёнька.
— Да не ори ты так, — прервал его Кузьмич жестом руки. – И без тебя вижу, что ты тот самый. И что тебе надобно? Чё ты сюда заявился? – Кузьмич в недоумении уставился на Лёньку.
— Как что? – не понял его тот. – Доложиться и узнать, что мне делать дальше… — растерялся Лёнька от поставленного вопроса.
— А делать тебе надо вот что, — глядя на стушевавшегося курсанта, уже мягче продолжил Кузьмич: — Дуй в свою роту. Там как раз сейчас ваш Сысоев находится. Он тебе всё и разъяснит.
— Как?.. Чё?.. – ничего не понимая, залепетал Лёнька.
— А… Понял, — закивал головой Кузьмич. – Наших порядков ещё не знаешь.
— Так точно, — вытянулся Лёнька и уже бодрее подтвердил: — Не знаю.
— Тогда слухай сюдой, — от этих слов Лёнька в душе даже ухмыльнулся, насколько сейчас Кузьмич напомнил ему Евгения Палыча. – Идёшь вон тудой, вниз, — Кузьмич правой рукой сделал широкий жест, обозначающий поворот направо, — там, внизу, находишь третью общагу и на четвёртом этаже находишь свою девятую роту. Там найдёшь своего командира роты капитана третьего ранга Сысоева Геннадия Гавриловича и будь уверен, что он из тебя сделает настоящего человека, — Кузьмич, довольный проведённым инструктажем, откинулся на спинку кресла.
— Всё понял, Владимир Кузьмич, — чётко подтвердил Лёнька. – Разрешите идти?
— Давай-давай, иди-иди, — замахал на Лёньку Кузьмич и довольно цокнул языком: — Надо же, а запомнил, стервец ты эдакий!
Но Лёнька не стал дожидаться дальнейших дифирамбов в свой адрес, а, подхватив барахлишко, выскочил из кабинета и на скорости бреющего штурмовика вылетел из дверей корпуса.
Здоровенный курсант уже не перегораживал ему дорогу, а только поинтересовался:
— И в какую роту мылишься?
— В девятую, — выдохнул Лёнька и, подхватив сумку с чемоданом, приготовился сделать следующий рывок.
— А я из первой. Мы судоводы.
— Ну давай, до встречи, первая рота! — усмехнулся здоровяку Лёнька и быстро двинулся в жизнь, столько раз представляемую им в своих мечтах.
Конец первой части