Осень 1960-го, Вашингтон. Кабинет маленький, стены казённые, на столе бумаги в три стопки. Телефон звонит - опять. Мужской голос на том конце, раздражённый, с интонацией "ну давайте уже": "Мы хотим вывести препарат до Рождества - это лучший сезон для продажи снотворного".
Рождество. Лучший сезон. Для снотворного.
Снотворного, которое прописывают беременным от утренней тошноты. Ладно.
Женщину, которая это слушала, звали Фрэнсис Келси. Сорок шесть лет, на должности ровно месяц. Работа - проверять заявки на новые лекарства. Конкретно эта заявка считалась формальностью: препарат уже продавался в двадцати с лишним странах, компания завалила склады десятью миллионами таблеток. Все ждали подпись.
Келси положила трубку и написала "отклонено". Не первый раз, кстати.
Через год в Европе родятся больше десяти тысяч детей с тяжёлыми врождёнными дефектами. В Америке - семнадцать. Семнадцать. Вся разница - одна подпись, которой так и не оказалось на бумаге.
"Дорогой мистер Олдхэм, мы рады вас принять"
Фрэнсис Олдхэм (это потом она возьмёт фамилию мужа) росла на острове Ванкувер. Тихо, деревья, паром до материка. Школу закончила в пятнадцать - не потому что вундеркинд, а потому что на острове скучно и она читала всё что попадалось. Бакалавр в Макгилле к двадцати, магистратура по фармакологии - к двадцати одному.
В 36-м написала в Чикагский университет - хотела в докторантуру. Руководитель Юджин Гейлинг увидел имя Frances, решил что парень, и ответил: "Дорогой мистер Олдхэм..." Если бы он понял, что она женщина, то скорее всего ей пришел бы отказ. Да, феминизмом, в то время даже не пахло. Её профессор, когда она показала письмо, буркнул: "Не глупи, подпиши, приписки 'мисс' и езжай". Она потом годами это пересказывала - мол, назвали бы ее Мэри Джейн, и всё, никакого Чикаго.
На втором курсе произошла вещь, значение которой она поняла сильно позже. Гейлинг получил госконтракт - разобраться, почему от лекарства "Эликсир сульфаниламида" умерли сто семь человек. Оказалось - растворитель, диэтиленгликоль. Это, если по-простому, антифриз. Сладенький на вкус. Компания торопилась выйти на рынок и не проверила. Келси работала в команде расследователей, ей двадцать три.
Торопилась. Запомните.
Дальше - война, работа с противомалярийными препаратами. Тестировала хинин на кроликах и обратила внимание: взрослый кролик переваривает лекарство нормально, а эмбрион - нет. Накапливается. Как вода за стеной - не видно, пока не прорвёт. Это сорок второй год. До талидомида - восемнадцать лет. Но в голове у неё этот факт уже сидит, и никуда не денется.
Шестьдесят дней (а потом ещё шестьдесят, и ещё)
Значит, 1960-й. Келси перешла в FDA из Южной Дакоты, где тихо преподавала и тихо лечила людей. В управлении на тот момент семь штатных врачей. На всю страну. Семь. Ну, вот такое было время.
Заявка от Richardson-Merrell из Цинциннати. Препарат "Кевадон" - талидомид. Снотворное, средство от тошноты у беременных, в Германии продаётся без рецепта. Миллион человек принимает ежедневно (это не преувеличение, это статистика тех лет).
Правила были устроены так: FDA получает заявку - и у неё шестьдесят дней. Если за это время не отклонили - всё, препарат на рынке. Автоматически. Не "одобрен", нет. Просто - никто не сказал "нет" вовремя. Это примерно как если бы строительная инспекция работала по принципу "не запретили за два месяца - стройте что хотите". Представьте такое с лекарством для беременных.
Келси открыла папку - и ей не понравилось. Внутри не исследования, а отзывы врачей. Один написал: давал пациентам, спят хорошо. Другой: побочек не заметил. Всё. Она потом вспоминала: "Выглядело слишком идеально. Любой препарат имеет побочные эффекты. Если их нет в отчёте - значит, плохо искали".
Написала "отклонено", запросила нормальные данные. Таймер обнулился.
Компания прислала ещё бумаг. Опять отзывы. Келси - опять "нет". Таймер - заново. И так девятнадцать месяцев. Я, когда читал хронологию переписки, поражался терпению. Ну или упрямству - тут как посмотреть.
Пятьдесят раз в один кабинет
Представители Richardson-Merrell приходили к ней лично - около пятидесяти раз. Менеджер по имени Джозеф Мюррей названивал, писал письма, ходил жаловаться начальству. В документах компании Келси фигурирует как pigheaded - упёртая, если мягко. Она сама говорила позже: "Большинство эпитетов, которыми они меня награждали, в газету не поместишь". Ну, можно представить.
Начальство - вот это, честно говоря, удивительно - не прогнулось. Встало на её сторону. В бюрократической машине это, по моему опыту, ближе к чуду, чем к норме.
В декабре 60-го в British Medical Journal появилось письмо от врача: у пациентов на талидомиде - периферическая невропатия. Покалывание, онемение, нервы сдают. И тут у Келси в голове соединилось. Кролики. Сорок второй год. Если препарат бьёт по нервам взрослого человека, то что он делает с эмбрионом, у которого нервная система только формируется?
Потребовала данные о влиянии на плод.
А компания (это выяснится потом) уже знала про дефекты - нашли в тестах на животных. Келси об этом не сообщили. Подсунули обрезанные результаты, где всё выглядело чисто. Не случайно обрезанные - намеренно.
Десять тысяч
Ноябрь 61-го. Немецкий педиатр Видукинд Ленц нашёл закономерность: половина матерей, у которых дети родились с тяжёлыми пороками, принимали талидомид в первом триместре. Параллельно в Австралии акушер Уильям Макбрайд пришёл к тому же.
Больше десяти тысяч детей. Сорок шесть стран. Я когда читал эту цифру - пытался себе представить. Не получается. Десять тысяч - это не число, это столько же семей, столько же адресов, столько же историй которые никто не напишет. В одной Западной Германии - две с половиной тысячи.
Талидомид убрали с рынка. Но он продавался под кучей торговых названий, и на некоторых упаковках слово "талидомид" вообще не фигурировало. Часть женщин продолжала принимать, не догадываясь.
Richardson-Merrell отозвала заявку из FDA в марте 62-го. Но компания уже успела раздать два с половиной миллиона таблеток тысяче с лишним врачей - под видом "экспериментальных образцов". Легально. Семнадцать пострадавших детей в Штатах - оттуда. Семнадцать, не десять тысяч. Потому что одна тётка в вашингтонском кабинете полтора года писала на бумажке "нет".
А дальше
Washington Post вынес это на первую полосу. Кеннеди вручил Келси награду - вторая женщина в истории, кто её получал. Конгресс единогласно (единогласно - в американском Конгрессе, это само по себе фантастика) принял закон: теперь компании обязаны доказывать, что лекарство работает. Не просто "безопасно" - а реально помогает. Раньше такого требования не было. Сейчас оно действует везде, не только в Штатах.
Келси проработала в FDA сорок пять лет. Ушла в 2005-м. Ей было девяносто. Девяносто лет - и она ходила на работу.
Дожила до ста одного. Умерла в августе 2015-го, в Канаде, у дочери. За сутки до смерти ей вручили Орден Канады - лейтенант-губернатор приехала на дом, потому что Келси уже не поднималась. Где-то у неё хранилась та самая награда от Кеннеди, пятьдесят третьего года давности. Может на полке, может в коробке - я не нашёл.
В интервью она говорила: "Я принимала как данность, что компании будут давить. Они хотят продавать - это нормально". Без обиды. Без драмы. Полтора года войны - обычный рабочий день.
Петров, про которого я писал утром, тоже так. "Рабочий момент" - и всё. Есть что-то в людях, которые ловят за хвост катастрофу - они потом пожимают плечами и идут пить чай.
Десять тысяч семей в Европе. Семнадцать в Америке. Это героизм или профессионализм, который зачем-то стал исключением? Напишите что думаете - мне правда интересно. И подписывайтесь на "Деконструкция факта", тут всегда есть второй слой.