Всю свою сознательную жизнь Валера был чем-то вроде мебели — удобной, незаметной, но необходимой. На работе его называли «ровный Валера»: не начальник, не пробивной, просто человек, который приходит, делает свое и уходит. Зарплата средняя, амбиции никакой.
Друзья, собираясь по пятницам, любили его воспитывать:
— Валер, ты чего как вареный? Тебе уже за тридцать, жениться надо! Вон, у Олега из бухгалтерии уже второй ребенок.
— Валер, ты бы в зал сходил. А то сидишь в своей консерватории, скоро клавиши сольешься с пальцами. Мышцы качать надо!
— И свитерок бы тебе посовременнее, а то ты как будто из 90-х вышел и забыл вернуться.
Валера кивал, улыбался, но внутри зияла пустота. Он пробовал. Честно. Записался в зал, но после второго занятия у него заболела спина, и абонемент благополучно лег под стопку бумаг на столе. Купил было модные узкие джинсы, но почувствовал себя в них мумией и повесил обратно в шкаф. В вопросах же с девушками он стеснялся до дрожи в коленях, предпочитая наблюдать со стороны, как более шустрые парни уводят симпатичных девушек.
Так и жил бы этот «спокойный наблюдатель» дальше, но однажды в отдел зашла Она. Ее прислали к ним временно, на подмену. Блондинка с томным взглядом, пухлыми губами и именем, от которого веяло чем-то иностранным и гламурным — Оливия.
Валеру будто током ударило. Впервые за долгие годы в нем что-то зашевелилось. Не амбиции, нет — что-то более первобытное, инстинкт собственника.
На следующий день он, скрипя зубами, купил абонемент в зал и выложил в корзину модный свитер с оленями (не совсем то, что надо, но продавщица сказала — самый писк). Через неделю он, заикаясь, пригласил Оливию в кафе.
Он старался. Он буквально ломал себя через колено. Заставлял себя шутить, когда хотелось молчать. Качал пресс до боли в животе, потому что «так надо». Сходил по ней с ума. Ему казалось, что это судьба, что ради такой женщины можно горы свернуть.
А она... Оливия была практичной девушкой. Ей порядком надоела съемная квартира с вечно гремящими батареями и соседкой-алкашкой за стеной. Она смотрела на Валеру и видела не его потуги стать крутым, не его новый свитер и даже не бицепсы, которые только начинали прорисовываться. Она видела удобство.
Валера был надежный. Он не пропадал, не пил горькую, у него была пусть и средняя, но стабильная работа. А значит, ипотеку потянет. И, главное, он был таким покладистым. Такого можно вить веревки. Ей казалось, что она делает ему одолжение, позволяя за собой ухаживать.
Оливия томно улыбалась, слушая его сбивчивые рассказы о работе, и думала о своем: «Сделаем косметический ремонт, купим бежевый диван... и пусть ходит на своей работе, пока я буду сидеть в декрете».
Она думала о квартире.
А он думал, что наконец-то стал настоящим мужиком. И даже не замечал, что из удобного дивана для друзей он просто превратился в удобный инструмент для достижения чужих
Свадьба была скромной, но Оливия настояла на фате с кружевами и лимузине — «чтобы было что вспомнить». Валера смотрел на нее и не верил своему счастью. Он победил. Он стал тем, кого можно выбрать.
Первые полгода он летал. Он таскал сумки из магазина, делал ремонт в съемной однушке Оливии (теперь уже их съемной однушке, потому что на ипотеку не хватало первоначального взноса, пришлось копить). Он ходил в зал, потому что она сказала, что «пивной животик — это не комильфо». Он даже сменил работу на чуть более нервную, но чуть более денежную.
Оливия хвалила его рассеянно, глядя в телефон. Иногда она задерживалась. Иногда приходила с легким запахом чужих духов и сбивчивыми рассказами про «девчонки с работы затащили в бар». Валера верил. Ему было удобно верить.
Однажды он пришел с работы пораньше — начальник отпустил за переработки. Квартира встретила его тишиной. И звуками из спальни. Звуки были странные — не то всхлипы, не то смех, не то ритмичный скрип кровати, которую они с Оливией покупали вместе в «Икее».
Он открыл дверь.
На их бежевом белье лежала Оливия. А сверху был не он.
Мужик был крупный, незнакомый, в татуировках и с золотой цепью на шее. Оливия, увидев Валеру, даже не дернулась. Она просто устало прикрыла глаза ладонью и сказала:
— Валер, выйди. Мы потом поговорим.
Валера не вышел. Он стоял и смотрел. А потом сделал то, что делал всю жизнь — развернулся и ушел на кухню. Сел на табуретку и стал ждать, когда «потом» наступит.
Через полчаса мужик вышел, застегивая ширинку, хлопнул дверью. Вышла Оливия в халате, села напротив, налила себе чай.
— Ты чего хотел, Валер? — спросила она устало, как спрашивают провинившегося ребенка.
— Кто это? — спросил Валера, хотя голос его предательски дрожал.
— Это Роман. Он риелтор. Мы квартиру нам присматриваем. Нормальную, не как эту конуру. Ты ж сам не тянешь ипотеку со своей зарплатой, — она отхлебнула чай. — А Рома может помочь. Не бесплатно, сам понимаешь.
Валера смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не сердце — что-то другое. Какая-то струна, которая держала его в форме последние два года.
— То есть... ты с ним... ради квартиры?
— Ой, не начинай, — поморщилась Оливия. — Ты же мужик. Должен понимать, что в этом мире ничего просто так не дается. Ты мне дал стабильность, заботу, ты удобный. А Рома дает квартиру. И нормальный секс, кстати. Извини, но ты в койке тоже так себе, Валер. Тормозной.
Она говорила это так спокойно, так буднично, будто обсуждала список покупок на неделю.
Валера встал. Медленно прошел в спальню. Посмотрел на смятую кровать. Потом подошел к шкафу, достал свой старый рюкзак и начал молча кидать туда вещи. Тот самый модный свитер с оленями, который он купил ради нее, он бросил на пол.
— Ты куда? — крикнула из кухни Оливия. — Вещи свои забери! И вообще, ты меня обеспечивать должен! Мы же семья!
Валера вышел в коридор, надел кроссовки. Посмотрел на неё в проеме кухонной двери. Красивую. Томную. С пухлыми губами.
— Какая же ты тварь, — сказал он тихо, почти с восхищением.
— Сам виноват, — пожала плечами Оливия. — Надо было быть мужиком, а не тряпкой. Я тебя разбудила, я тебя человеком сделала. А ты... Ну что с тебя взять? Ты же Валера.
Он вышел в подъезд. Спустился на один пролет и сел на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к стене с облупившейся краской.
Он просидел так два часа. А может, три. За это время мимо прошли соседка с собакой, подростки с пивом, какая-то старуха, которая косилась на него с подозрением.
Потом он встал. Медленно поднялся на свой этаж. Открыл дверь своим ключом.
В прихожей горел свет. Из спальни снова доносились звуки. Рома вернулся.
Валера прошел на кухню. Открыл ящик, где лежали ножи. Выбрал самый большой — для мяса, Оливия просила купить на гуляш. Заточенный, тяжелый.
Он вошел в спальню бесшумно. Они не сразу его заметили — увлеклись. А когда заметили, было уже поздно.
Когда все закончилось, Валера сел на пол. Вокруг было много красного. Бежевое белье стало алым. Оливия лежала с открытыми глазами, и ее пухлые губы больше никогда ничего не скажут.
Валера посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за долгое время.
Он взял телефон, набрал 112.
— Алло? — сказал он тихо. — Я убил жену. И человека какого-то. Приезжайте.
Положил трубку. Посмотрел на свое отражение в темном экране телевизора. Увидел того же Валеру. Только в глазах теперь было что-то другое. Не пустота. Что-то страшное.
Потом он вспомнил слова друзей: «Ты никакой, надо куда-то стремиться, шевелиться».
— Ну вот я и пошевелился, — прошептал Валера и закрыл глаза.
Удобный Валера наконец перестал быть удобным.