Они простили человеку всё, кроме одного — улыбки на лице.
Всё можно. Можно грешить и каяться. Можно падать и вставать. Можно лгать, красть, предавать — и получить прощение, если вовремя прижать руки к груди и опустить глаза. Но радоваться — нельзя.
Радость непростительна. Радость — это вызов. Радость — это плевок в их черный, скорбный рай.
Христианство — это великая усталость мира. Это вздох обессилевшего зверя, который лег и не хочет вставать. И самое страшное в этой усталости — она требует, чтобы все вокруг тоже легли. Чтобы никто не смел бежать, прыгать, смеяться, дышать полной грудью.
Потому что смеющийся человек не пойдет в храм.
Потому что танцующий человек не поверит в греховность тела.
Потому что счастливый человек не купит спасение за цену собственной жизни.
Посмотри на их святых. Ты видел хоть одного улыбающегося святого? На иконах, на фресках, на мозаиках — везде одно и то же: скорбь, усталость, страдание, аскетическое напряжение. Лица вытянуты, губы сжаты, глаза смотрят внутрь или вверх, но никогда — по сторонам, никогда — на мир, который цветет и смеется.
Мир для них — юдоль. Юдоль плача. Юдоль скорби. Юдоль, по которой можно только ползти на коленях, но нельзя идти, расправив плечи.
А если ты идешь, расправив плечи, — ты гордый. Если ты смеешься — ты безумный. Если ты радуешься солнцу, траве, ветру, любимому телу, вкусной еде, тихому вечеру — ты грешишь. Ты прилепляешься к миру, а мир — это то, от чего надо отречься.
Они называют это "памятью смертной".
Помни, что умрешь, — шепчут они. Помни, что тело истлеет. Помни, что красота увянет. Помни, что радость пройдет. Не радуйся — готовься. Не живи — готовься к смерти. Вся жизнь — только подготовка к вечности, а сама по себе она ничего не стоит.
И человек перестает жить. Он всё готовится. Готовится, готовится, готовится — а смерть приходит, и выясняется, что он так и не пожил. Только готовился. Только постился. Только молился. Только боялся радоваться.
Идеальный христианин — это человек, который ни разу не был счастлив по-настоящему. Который боялся счастья, как искушения. Который в самый светлый момент жизни вспоминал о грехе и портил себе всё.
В Евангелии есть странные слова. Их редко цитируют. "Горе вам, смеющиеся ныне, ибо восплачете". Слышишь? Горе смеющимся. Не убийцам — смеющимся. Не ворам — смеющимся. Не насильникам — смеющимся. Смех — вот главный грех.
Потому что смех разрушает их систему.
Смеющийся человек не боится ада. Смеющемуся человеку не нужны посредники между ним и Богом. Смеющийся человек чувствует себя дома в этом мире, а значит — не купит билет в мир иной за цену самоотречения.
Смех — это свобода. Смех — это жизнь. Смех — это "здесь и сейчас" без оглядки на "там и потом".
Поэтому смех надо убить. Надо объявить его грехом. Надо надеть на лицо маску скорби и назвать это духовностью.
Посмотри на их праздники.
Даже когда они пытаются радоваться — у них получается похороны. Пасха? "Три дня и три ночи во гробе". Рождество? "Не имела где приклонить голову". Любой праздник у них — это напоминание о страдании. Даже воскресение — это только предисловие к вознесению, к уходу, к прощанию.
Они не умеют радоваться просто так. Беспричинно. Бескорыстно. Без оглядки на догматы.
Им нужна причина. Им нужен повод. Им нужно разрешение. А радость, которая возникает сама, как солнце по утрам, — эту радость они называют прелестью, соблазном, бесовским наваждением.
А тело? Тело — главный враг.
Тело хочет радости. Тело хочет бегать, прыгать, обнимать, любить, танцевать, есть сладкое, пить холодное, греться на солнце. Тело не согласно быть только сосудом для души. Тело хочет жить своей жизнью — шумной, горячей, земной.
И они говорят телу: "Умри".
Постом. Бдением. Воздержанием. Страхом. Они морят тело голодом, чтобы оно не требовало радости. Они укутывают его в черное, чтобы оно не тянулось к цветному. Они внушают ему отвращение к себе, чтобы оно стыдилось своих желаний.
Христианство — это медленное убийство тела во имя души.
Но душа без тела — это призрак. Это тень. Это "почти смерть" уже при жизни.
Они говорят о радости духовной. Но что это такое?
Сидеть в темной комнате, читать темные книги, смотреть на темные иконы и чувствовать, что ты прав, а весь мир лежит во грехе? Это не радость. Это злорадство. Это удовлетворение от того, что ты не такой, как другие.
Настоящая радость не знает сравнения. Настоящая радость не говорит: "Я лучше, потому что не смеюсь". Настоящая радость — это когда смеется всё внутри без всякой причины. Просто потому, что утро. Просто потому, что любишь. Просто потому, что жив.
Эту радость они украли. Эту радость они объявили греховной. Эту радость они заменили "утешением" — вялым, теплым, безопасным, как молоко перед сном.
Вот она, великая усталость мира.
Усталость радоваться. Усталость жить. Усталость быть человеком в полную силу, без скидок на вечность.
Христианство взяло уставшего человека и сказало ему: "Ты прав. Жизнь — это боль. Иди в храм, там боль станет осмысленной". И человек пошел. И перестал искать радость — стал искать смысл. И нашел смысл в страдании. И полюбил свою боль. И назвал это любовью к Богу.
А Бог, если он есть, наверное, плачет. Потому что он создавал мир для радости. Для смеха. Для танца. Для всего того, что они запретили.
Но им все равно. Им тепло в их темноте. Им уютно в их усталости. Им хорошо без радости.
Главное — чтобы никто рядом не засмеялся.