В медицине о мистике и потустороннем можно говорить бесконечно. В стенах стационара, где жизнь и смерть ежедневно ведут свой негласный спор, каждый — от маститого хирурга до скромной санитарки — хотя бы раз сталкивался с чем-то, что не укладывается в рамки учебников по физиологии.
В тот год я работала в процедурном кабинете. Под занавес смены к нам оформили пациента, которого всё отделение знало не по истории болезни, а по «тяжелому» нраву. Это был пожилой цыган, наш «постоянный клиент», заглядывавший на лечение раза два-три в год. Характер у него был колючий, как проволока: скандальный, капризный, он искренне считал, что медсестры существуют лишь для того, чтобы терпеть его окрики «эй!», а санитарки — это личные горничные, обязанные нести вахту у его кровати.
В тот вечер он прибыл на взводе. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку и отвлечь его от назревающего скандала с врачом, я пригласила его в кабинет — якобы для плановой установки периферического катетера.
К моему удивлению, он не стал ворчать. Напротив, он был непривычно словоохотлив.
— Знаешь, дочка, я ведь перед больницей все дела закрыл, — вдруг произнес он, глядя, как я готовлю инструменты. — Место на кладбище выкупил, памятник хороший заказал, даже с копачами заранее рассчитался.
Я замерла со шприцем в руке.
— У вас... кто-то из близких ушел? — осторожно спросила я.
— Нет, — ответил он совершенно буднично. — Это я для себя.
Холодок пробежал у меня по спине. Я взглянула на него — он не выглядел безумным или чрезмерно подавленным.
— Вы что же, умирать собрались? — вырвалось у меня.
— Сейчас — нет, — покачал он головой. — Сейчас осень, земля холодная, сырая. Умру я весной.
— А если не умрете? — попыталась я перевести всё в шутку, хотя руки предательски дрогнули.
— Значит, снова приеду к вам лечиться, — он усмехнулся одними губами.
— Но зачем же тогда вы сейчас проделали такой долгий путь из другого города? — не унималась я. — Раз всё равно «собрались»?
— Так если сейчас не подлечусь, — ответил он так, будто объяснял ребенку простую истину, — я ведь до этой самой весны просто не дотяну.
Прошло время. Он выписался, и отделение, честно признаться, вздохнуло с облегчением. Мы по привычке ждали его визита весной, потом летом — гадали, какой новый каприз он выкинет в этот раз. Но он не приехал.
Спустя полгода наша заведующая случайно встретила в поликлинике его сестру. Оказалось, нашего «трудного» пациента не стало в мае.
Что это было? Математически выверенное совпадение? Самовнушение человека, привыкшего держать всё под контролем, даже собственный финал? Или в мире действительно есть люди, которые чувствуют нить своей судьбы так ясно, что могут точно сказать, когда она оборвется? Ответа у меня нет, но с тех пор я по-другому смотрю на весеннее цветение.