Родился в слободе Заворонежской г. Козлова Тамбовской губернии (ныне г. Мичуринск той же области), затем его родители переехали в Пензу. Фамилия при рождении Зубцов. .
Обучался в реальном училище. Организовал издание нелегального журнала. Был арестован. Внедрён в охранное отделение как тайный сотрудник. В гражданскую войну в течение нескольких месяцев служил в армии Колчака. Осенью 1919 перешёл к большевикам.
Под фамилией Зазубрин занялся литературной деятельностью Первое произведение было написано в 1921 году - роман «Два мира» - хроника боёв Колчака в Сибири, отмеченный отзывом Ленина, обеспечившем Зазубрину на некоторое время благосклонность большевиков.
О романе «Два мира» Ленин сказал - «Страшная книга, нужная книга». Роман «Два мира» выдержал пять изданий, последнее в 1928.
В 1924 снят фильм "Красный газ" по сценарию романа.
Съемки проходили в Новониколаевске, Бийске, Колывани, в районах Горного Алтая. В настоящее время сохранившихся копий фильма нет.
В 1926 году в Новосибирске состоялся Первый съезд сибирских писателей. С докладом «Писатель, литература и революция» выступил В. Зазубрин. Решением съезда был создан Союз Сибирских писателей (ССП), принят устав. Председателем правления ССП избрали В. Зазубрина. Делегат Первого Всесоюзного съезда советских писателей.
В 1923 году Зазубрин пишет повесть «Щепка» - о чекистах, которые в своих кожанках ходят рядом по тем же улицам, о заполненных трупами грузовиках, которые грохочут ночью по городу.
«Щепка» представляет собой взгляд непосредственного свидетеля тех событий..
Самоубийственная повесть «Щепка» оказалась страшной и ненужной. В стране победившей революции не хотели смотреть на ужасы чекистов-убийц.
Зазубрин показал откровенно дикую картину будничной ежедневной работы по убийству людей, с ужасающими подробностями, не стесняясь в выражениях, а именно работу палача-чекиста - рабочую машину для уничтожения врагов революции. Главный герой Андрей Срубов, начальник ГубЧК.. У него есть жена и сын, мать, друг-чекист. Отец Срубова был расстрелян по приговору ЧК, который привёл в исполнение друг Срубова Кац, он позже оправдал этот расстрел тем, что отец Срубова был против большевиков.
Срубов размышляет о новом, более прогрессивном мире будущего, который рано или поздно настанет на земле, и в нём тоже будет необходимость в уничтожении врагов. Однако Срубов считает, что чекистский метод, возня в подвале с кровью, мясом и трупами является несовершенным. Он думает, что учёные придумают более совершенный способ, чтобы уничтожать тела без крови и грязи, обращая их в молекулы.
Иногда Срубов ощущает в себе нечто, что заставляет его глушить стаканами неразбавленный спирт. Такое поведение доводит его до белой горячки и гибели.
Перед расстрелом отец Срубова сказал своему палачу Кацу - Поверь мне как старому доктору, поверь так, как верил гимназистом, когда я лечил тебя от скарлатины, что твоя болезнь, болезнь всего русского народа, безусловно, излечима и со временем исчезнет бесследно и навсегда. Навсегда, ибо в переболевшем организме вырабатывается достаточное количество антивещества. Прощай.
Такого советская власть и чекисты Зазубрину не простили.
Друг Зазубрина, драматург и литературный критик Валериан Правдухин, написал предисловие к повести «Щепка». Но повесть не была издана ни в 1923 году, как было запланировано, ни при жизни автора. Зазубрин основал журнал «Сибирские огни», уехал вместе с Правдухиным из Новосибирска в Москву. Дружил с Максимом Горьким, делился планами, обсуждал свои произведения. Горький умер в 1936 году. Повесть «Щепка» была опубликована в 1988 г. в красноярском альманахе Енисей и новосибирском журнале Сибирские огни.
В 1937 году Зазубрин и его жена Варвара Прокопьевна были арестованы. 27.09.1937 Зазубрин расстрелян. Правдухина расстреляли в 1938. Реабилитированы в 1956.
17.04.2016 в Москве на фасаде дома 15/25, Сивцев Вражек, был установлен мемориальный знак «Последний адрес» в память Владимира Яковлевича Зазубрина.
В 1992 году по повести «Щепка» снят фильм «Чекист».
Фрагменты из повести Щепка -
Срубову и пяти выведенным показалось, что узкий снежный двор - накаленный добела металлический зал. Медленно вращаясь на дне трехэтажного каменного колодца, зал захватил людей и сбросил в люк другого подвала на противоположном конце двора. В узком горле винтовой лестницы у двоих захватило дыхание, закружились головы — упали. Остальных троих сбили с ног. На земляной пол скатились кучей.
Второй подвал без нар изогнут печатной буквой Г. В коротком крючке каменной буквы, далеком от входа, мрак. В длинном хвосте — день. Лампы сильнее через каждые пять шагов. На полу все бугорки, ямки видны. Никогда не спрятаться. Стены кирпичными скалами сошлись вплотную, спаялись острыми четкими углами. Сверху навалилась каменная пустобрюхая глыба потолка. Не убежать. Кроме того, конвоиры — сзади, спереди, с боков. Винтовки, шашки, револьверы, красные, красные звезды. Железа, оружия больше, чем людей.
Комендант остановил приговоренных, приказал:
— Раздеться.
Приказание, как удар. У всех пятерых дернулись и подогнулись колени. А Срубов почувствовал, что приказание коменданта относится и к нему. Бессознательно расстегнул полушубок. И в то же время рассудок убеждал, что это вздор, что он предгубчека и должен руководить расстрелом. Овладел собой с усилием. Посмотрел на коменданта, на других чекистов — никто не обращал на него внимания.
Приговоренные раздевались дрожащими руками. Пальцы, похолодевшие, не слушались, не гнулись. Пуговицы, крючки не расстегивались. Путались шнурки, завязки. Комендант грыз папиросу, торопил:
— Живей, живей.
У одного завязла в рубахе голова, и он не спешил се высвободить. Раздеться первым никто не хотел. Косились друг на друга, медлили. А хорунжий Кашин совсем не раздевался. Сидел скорчившись, обняв колени. Смотрел отупело в одну точку на носок своего порыжевшего порванного сапога. К нему подошел Ефим Соломин. Револьвер в правой руке за спиной. Левой погладил по голове. Кашин вздрогнул, удивленно раскрыл рот, а глаза на чекиста.
— Че призадумался, дорогой мой? Аль спужался? А рукой все по волосам. Говорит тихо, нараспев.
— Не бойсь, не бойсь, дорогой. Смертушка твоя еще далече. Страшного покудова ще нету-ка. Дай-ка я те пособлю курточку снять..
— Вот они какие, двери-то на тот свет — без петель. Теперь буду знать.
И опять Срубов подумал, что их не будут расстреливать. А комендант, все смеясь, приказал:
— Повернитесь. Приговоренные не поняли.
— Лицом к стенке повернитесь, а к нам спиной.
Срубов знал, что, как только они станут повертываться, пятеро чекистов одновременно вскинут револьверы и в упор каждому выстрелят в затылок.
После четвертой пятерки Срубов перестал различать лица, фигуры приговоренных, слышать их крики, стоны. Дым от табаку, от револьверов, пар от крови и дыханья — дурнящий туман. Мелькали белые тела, корчились в предсмертных судорогах. Живые ползали на коленях, молили. Срубов молчал, смотрел и курил. Оттаскивали в сторону расстрелянных. Присыпали кровь землей. Раздевшиеся живые сменяли раздетых мертвых. Пятерка за пятеркой.
..Бледной лихорадкой лихорадило луну. И от лихорадки, и от мороза дрожала луна мелкой дрожью. И дрожащей, прозрачно искристой дымкой вокруг нее ее дыхание. Над землей оно сгущалось облаками грязноватой ваты, на земле дымилась парным молоком.
На дворе в молоке тумана рядами горбились зябко-синие снежные сугробы. В синем снегу, лохмотьями налипшем на подоконники, лохмотьями свисавшем с крыш, посинели промерзшие белые трехэтажные многоглазые стены.
И в лихорадке торопливости лица двоих в разных желтых (ночь, впрочем, и черных) полушубках, стоящих на грузовике, опускающих в черную глотку подвала петли веревок, ждущих с согнутыми спинами, с вытянутыми вперед руками.
Подвал издыхает или кашляет:
— Тащи-т-и-и.
И выдохнутые или выплюнутые из дымящейся глотки мокроты или слюной тягучей, кроваво-сине-желтой, теплой тянутся на веревках трупы. Как но мокроте, по слюне, ходили по ним, топтали их, размазывая по грузовику. Потом, когда выше бортов начали горбиться спины трупов, стынущие и синеющие, как горбы сугробов, тогда брезентом, серым, как туман, накрывали грузовик. И стальными ногами топал и глубоко увязал в синем снегу, ломая спины сгорбившихся сугробов, и хрусте снежных костей, в лязге железа, в фыркающей одышке мотора, в кроваво-черном поту нефти и крови грузовик уходил за ворота. Шел серый в сером тумане на кладбище, сотрясая улицы, дома, поднимая с кроватей всезнающих обывателей. К замерзшим стеклам притыкались, плющились заспанные носы. И в дрожании коленок, в дрожи кроватей, в позвякивании посуды и окон заспанные глаза раскрылись от страха, заспанные рты шептали бессильно-злобно, испуганно:
— Чека… Из Чека… Чека свой товар вывозит…
Усталыми глазами заметил Срубов, что у чекиста на левой руке связка крестиков, образков, ладанок. Спросил машинально:
— Зачем тебе их, Ефим? - Тот светло улыбнулся.
— Ребятишкам играть, товарищ Срубов. Игрушек нонче не купишь. Нету-ка их.
Фотографии из открытого источника.