Русскую душу понять трудно, а переводить русскую литературу — настоящая головная боль. Наш язык настолько тесно переплетен с бытом и историей, что даже лучшие зарубежные переводчики вынуждены идти на компромиссы.
Как объяснить американцу, почему «квартирный вопрос» испортил москвичей? Или передать гениальность лесковского «мелкоскопа»? Мы собрали восемь произведений, где при переводе неизбежно теряются важные смысловые оттенки.
В конце статьи вас ждет промокод на бесплатные 45 дней чтения!
«Левша», Николай Лесков
Лесков — мастер «сказа», стиля, имитирующего устную речь малограмотного, но талантливого рассказчика. Его герои говорят «мелкоскоп» вместо «микроскоп» и «клеветон» вместо «фельетон». Для русского уха это не ошибка, а «народная этимология», создающая комический и трогательный эффект.
Переводчикам приходится изобретать несуществующие английские слова, чтобы передать эту игру. Но часто нюанс теряется: знаменитая «нимфозория» (инфузория) рискует превратиться в банальную nymph (нимфу) или непонятный научный термин, из-за чего пропадает ирония над тем, как простой народ переосмысляет науку.
«Мастер и Маргарита», Михаил Булгаков
Кот Бегемот «починяет примус» — фраза, ставшая культовой. Для советского человека это мгновенно рисует картину коммунальной кухни, быта и соседей. Абсурд ситуации в том, что древний демон занимается починкой капризного керосинового прибора. Для западного читателя primus — это зачастую просто «горелка» (stove), и комический контраст между мистикой и убогим бытом сглаживается.
То же самое с «квартирным вопросом»: в переводе housing problem звучит как термин из отчета риелтора, а не как проклятие, определяющее судьбы людей в сталинской Москве.
«Котлован», Андрей Платонов
Язык Платонова намеренно «неправильный». Его герои «думают мысль» и «скучают в пейзаж», слова в предложениях стоят в странном порядке. Это сделано специально, чтобы показать, как ломается старый мир и сознание людей.
Долгое время переводчики пытались «причесать» текст, исправляя «ошибки» автора, из-за чего Платонов превращался в обычного писателя-реалиста. Современные переводчики (например, Роберт Чендлер) совершают подвиг, намеренно коверкая английский язык, чтобы сохранить этот уникальный стиль, но для неподготовленного иностранного читателя такой текст выглядит просто плохим переводом.
«Мертвые души», Николай Гоголь
Владимир Набоков читал американским студентам лекции, пытаясь объяснить понятие «пошлость». Vulgarity или banality не передают всей глубины: у Гоголя пошлость — это ложно-значительная пустота, самодовольство и духовная нищета.
Ещё одна боль переводчиков — «говорящие» фамилии. Собакевич, Коробочка, Манилов — эти имена сразу дают русскому читателю характеристику персонажа. В переводе их либо оставляют транслитом (теряя смысл), либо адаптируют (превращая Собакевича в Sobakevitch или Dogson), что часто убивает тонкую гоголевскую сатиру, превращая её в грубую карикатуру.
«12 стульев», Ильф и Петров
Роман переполнен фразами, ставшими пословицами, но понятными только в контексте эпохи НЭПа. «Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?» — для нас это искрометная ирония над наивностью просителя. Для иностранца — странное предложение о ключе.
Знаменитое оскорбление «жертва аборта», брошенное Бендером старому Кисе Воробьянинову, звучит для западного уха жутковато и медицински буквально, теряя свой абсурдный комизм. Чтобы понять юмор Ильфа и Петрова, нужно знать реалии 1920-х годов, поэтому иностранные издания часто наполовину состоят из сносок.
«Москва-Петушки», Венедикт Ерофеев
Поэма Ерофеева не история запоя, а философское путешествие, насыщенное библейскими отсылками и советскими штампами. Коктейль «Слеза комсомолки» или график потребления алкоголя — это сатира на советскую плановую экономику и пафос прессы.
Для зарубежного читателя, не считывающего цитаты из марксизма-ленинизма, книга часто превращается в трагикомичный дневник маргинала. Интонация «сакрального пьянства», где алкоголь — это путь к Богу и побег от реальности, крайне трудно поддается переводу на языки культур с другим отношением к спиртному.
«Евгений Онегин», Александр Пушкин
Набоков, переводя «Онегина», отказался от рифмы ради точности смысла и написал четыре тома комментариев. Одной из главных проблем стала «хандра», потому что она не похожа на depression или boredom (скука). Это Russian spleen — смесь английского сплина, байронического разочарования и специфической русской тоски от безделья. Слово spleen существует в английском, но тот культурный шлейф, который стоит за хандрой Онегина, требует отдельных разъяснений. Без этого Онегин рискует показаться западному читателю просто капризным снобом, которому нечем заняться.
«Обломов», Иван Гончаров
Илья Ильич Обломов, который большую часть романа проводит на диване, для западного читателя часто предстает просто патологическим лентяем или человеком в глубокой депрессии. Переводчики сталкиваются с неразрешимой задачей: как передать слово «обломовщина»? В английском или французском это превращается в Oblomovism, но теряет свой эмоциональный окрас.
Для русского человека это не лень (laziness), а особая экзистенциальная смесь созерцательности, барской изнеженности, страха перед переменами и фатализма. Иностранцу трудно понять, почему этот инфантильный мужчина в халате вызывает не только осуждение, но и сочувствие, и почему его отказ от карьеры и светской суеты воспринимается как своего рода трагическая философия, а не просто желание поспать.
❓А вы как считаете, могут ли иностранцы понять русский характер?
Дарим вам промокод DZEN на 45 дней подписки Яндекс Плюс для новичков!