В прошлый раз мы рассказали о выборах 1856 года и деле Дреда Скотта, которое должно было поставить окончательную точку в вопросе рабства на территориях, но на деле лишь разожгло бушевавшие страсти и практически уничтожило единство старой Демократической партии. Однако на этом проблемы Бьюкенена и его окружения только начинались. После недолгой передышки вновь забурлил Канзас, ведь накопившиеся там проблемы так и не были решены. Настало самое время вернуться в западные прерии и узнать, что же там происходило после смены власти в Белом Доме.
Мертвые души Канзаса
Напомним, что мы оставили Канзас в самом конце 1856 года, когда благодаря грамотной и мудрой политике нового губернатора Джона Гири эта несчастная территория, наконец-то, перестала кровоточить. Казалось, что самое страшное уже позади, и с войной и насилием в прериях покончено. Как бы не так! Действия нового шефа очень не нравились многим жителям Канзаса, в первую очередь, рабовладельцам. К этому времени они уже находились в явном численном меньшинстве, и политика губернатора, направленная на предоставление равных прав обеим политическим силам, их совсем не устраивала. Результаты президентских выборов обнадежили их, и они небезосновательно полагали, что смогут воспользоваться благосклонностью новой администрации для продвижения своих интересов. Но действовать нужно было незамедлительно.
Уже в январе 1857 года официальное заксобрание в Лекомптоне приняло решение о созыве конституционной конвенции, которая должна была состояться в июне того же года. Собрание возложило обязанности по выбору и регистрации делегатов исключительно на прорабовладельческих чиновников, что вызвало гнев у губернатора Гири. Будучи северным демократом и сторонником Дугласа, он искренне верил в принцип народного суверенитета и решительно отвергал "тлетворную доктрину аболиционизма". Однако месяцы, проведенные в Канзасе, вызвали у него отвращение к "незаконным действиям официальных лиц, желающих любыми средствами сделать из Канзаса рабовладельческий штат ". Он наложил вето на решение собрания, однако тому удалось набрать достаточное количество голосов, чтобы преодолеть его. Не в силах дальше бороться с враждебными действиями канзасских законодателей, получая ежедневные угрозы от миссурийских бандитов и чувствуя себя покинутым уже ни на что не способной администрацией Пирса, Гири, наконец, умыл руки. 4 марта, в день инаугурации президента Бьюкенена, он подал прошение об отставке, которое было немедленно удовлетворено. Разочарование в своих южных однопартийцах, в конце концов, привело его в лагерь республиканцев и побудило его надеть форму федеральной армии во время Гражданской войны. Гири блестяще проявил себя в ее ходе, дослужившись в итоге до командира дивизии, а по окончании конфликта занял кресло губернатора Пенсильвании.
Но это будет потом, а пока что Бьюкенену срочно требовалось найти кого-то ему на замену. Его выбор пал на Роберта Уокера, старого товарища президента, который служил вместе с ним еще в администрации Полка в должности секретаря казначейства. В принципе, это был довольно удачный выбор - будучи пенсильванцем по рождению, Уокер уже довольно долго проживал в Миссисипи, а поэтому мог считаться нейтральным в вопросе рабства на территориях. Он сразу же выступил за честный и прозрачный процесс принятия конституции и за последующий всеобщий референдум. Однако сторонники свободного Канзаса справедливо считали итоги конвенции заранее предрешенными, и поэтому бойкотировали выборы делегатов. В результате, явка избирателей была рекордно низкой - всего 10 процентов, из которых большинство составили выходцы из Миссури. При таком раскладе неудивительно, что все 60 делегатов конституционной конвенции оказались рабовладельцами или им сочувствующими.
Однако избирательный фарс только начинался. Дело в том, что в октябре должны были состояться выборы в новое законодательное собрание Канзаса, и вот в них уже фрисойлеры приняли самое деятельное участие. Однако поначалу казалось, что и здесь рабовладельцы одержат убедительную победу - предварительные итоги явно свидетельствовали в пользу этого. Тем не менее, результаты показались Уокеру крайне сомнительными, и он учредил комиссию по расследованию нарушений, которую сам же и возглавил. Первая же проверка показала поразительный результат - в двух дальних округах из 130 зарегистрированных избирателей проголосовало аж 2900 человек! Еще в одном округе 1600 фамилий были попросту скопированы из старой переписи населения в Цинциннати. Тщательно вычеркнув из списка голосования все мертвые души, Уокер объявил о решительной победе сторонников свободного Канзаса. Они получили подавляющее количество мест в заксобрании, а новым делегатом от Канзаса в Конгрессе стал республиканец Маркус Пэрротт.
Такие действия в одночасье превратили губернатора в заклятого врага не только канзасских рабовладельцев, но и всего Юга. Мало того, что чиновник настаивал на всеобщем референдуме по проекту конституции, так он и еще и украл у южан победу на выборах! "Нас предала администрация, которую мы сами же и посадили в Белый Дом", - писал луизианский конгрессмен Томас. Джефферсон Дэвис назвал действия Уокера "заговором", а другие его земляки завели свою старую шарманку про права и честь Юга и, как обычно, угрожали сецессией. Про то, какое отношение имеет честь Юга к фальсификации выборов и откровенному вбросу голосов, они предпочли не упоминать.
Пока происходил весь этот балаган, конституционная конвенция тихой сапой делала свое дело. Результатом ее работы стал документ, вошедший в историю как Лекомптонская конституция, написанная исключительно в интересах рабовладельцев. В частности, Седьмая статья ее гласила: "право собственности является превалирующим над любыми конституционными положениями, а право хозяина владеть самим рабом и всеми его отпрысками является таким же нерушимым, как и право на любое другое имущество". Опасаясь, что новое заксобрание может отменить это положение, делегаты внесли в конституцию пункт, запрещающий в ней любые правки до 1864 года.
В таком виде проект вместе с петицией о принятии Канзаса в состав Союза попал на обсуждение в Конгресс, причем минуя обязательный в таких случаях народный референдум. Авторы конституции надеялись, что демократическое большинство и ручной проюжный президент позволят им обойтись без всяких "ненужных формальностей". Однако это уже было слишком не только для большинства северных демократов, но и для многих южан, призывавших создать хотя бы видимость соблюдения демократических процедур. Поэтому 7 ноября 1857 года конвенция вынесла на всеобщее голосование два проекта конституции - с рабством и без, отличавшихся друг от друга всего одним пунктом. Казалось бы, все сделано по-честному, но не тут-то было. Да, проект конституции без рабства провозглашал, что этого института "в Казнасе более не существует". Однако чуть ниже говорилось о том, что "право собственности на рабов является нерушимым". Фактически, в такой редакции под запрет подпадал лишь ввоз новых рабов на территорию Канзаса, а тех, что там уже были, трогать было нельзя. Фрисойлеры прекрасно понимали что это значит - остановить контрабанду невольников на всем протяжении 200-мильной границы с Миссури попросту невозможно, а когда рабы окажутся в Канзасе, они тут же станут законной собственностью своих хозяев.
Губернатор Уокер тут же окрестил этот наспех составленный документ "гнусным обманом и откровенной подделкой" и был уверен, что его старый друг Бьюкенен никогда не одобрит его. Он ошибался - президент тут же заявил, что все необходимые процедуры соблюдены и референдум является вполне законным. Позднее в одной из частных бесед он признался, что пошел на это, ибо не видел другого выбора. Если бы он не признал решений Лекомптонского съезда, то Юг либо "вышел бы из состава Союза, либо поднял открытое восстание". Опасения старого пенсильванца были вполне обоснованными - настроен южный истеблишмент был весьма решительно. Однако три года спустя это все равно произошло, а пойдя на поводу у плантаторской элиты, президент не только потерял последнюю возможность хоть как-то повлиять на политику своей партии, но и окончательно истратил весь кредит доверия, выданный ему на Севере.
Первым делом хозяин Белого дома лишился своего старого товарища - Уокер открыто осудил малодушие президента и демонстративно подал в отставку. Воистину, должность губернатора Канзаса была в те времена самой незавидной во всей Америке! А 3 декабря в кабинет Бьюкенена буквально ворвался разъяренный Стивен Дуглас и обвинил его в "мошенничестве и издевательстве над законом". Если сейчас предоставить Канзасу права штата на таком бредовом основании, предупреждал он, то это будет концом Демпартии на Севере. Сенатор поставил президенту ультиматум: или Бьюкенен тотчас же отказывается от своих слов, или Дуглас открыто выступит против него в Конгрессе. Чувствуя за собой поддержку всего Юга, президент в грубой форме послал непрошеного гостя куда подальше и дал ему понять, что не потерпит ренегатов в своей партии: "Господин Дуглас, я спешу напомнить Вам, что еще ни одному демократу не удавалось пойти против своей же администрации и выйти при этом сухим из воды". Улыбнувшись, Бьюкенен добавил: "Помните о судьбе Толлмэджа и Ривса", имея в виду двух сенаторов, которые в свое время выступили против Эндрю Джексона и поплатились за это своими карьерами. Но иллинойец не стушевался и парировал: "Господин президент, а я спешу напомнить вам, что генерал Джексон мертв", - явно имея в виду, что нынешний глава государства и в подметки не годится Старому Ореху. Стоит признать, что в этом Маленький Гигант, как называли Дугласа за его небольшой рост, был абсолютно прав. Всего несколько месяцев назад с помощью дела Дреда Скотта президент уже нанес удар по единству своей партии, а теперь он своими собственными руками окончательно добил ее.
Как бы то ни было, 21 декабря два проекта конституции были представлены на всеобщее голосование жителям жителям Канзаса. Фрисойлеры почти в полном составе отказались участвовать в этом паноптикуме, благодаря чему вариант "с рабством" победил с разгромным счетом 6226 - 569 (по уже устоявшейся традиции, около трех тысяч из этих голосов были объявлены впоследствии недействительными). Отказавшись признать результаты голосования, противники рабства провели свой собственный референдум, который подавляющим числом голосов (10226 против 162) принял решение отвергнуть Лекомптонскую конституцию целиком. Перед Конгрессом теперь стоял крайне нелегкий выбор - какую же конституцию считать легитимной? Официальную Лекомптонскую, которая, тем не менее, была отвергнута большинством населения, или Топикскую? Бьюкенен ожидаемо поддержал первый вариант и вынес его на голосование обеих палат, добавив при этом, что Канзас "уже фактически является рабовладельческим штатом, таким же как Джорджия или Южная Каролина". То, что подавляющее большинство самих канзассцев было против, его совершенно не волновало.
Развернувшиеся в следующие несколько месяцев дебаты были поистине беспрецедентными, а по ожесточенности и накалу страстей даже превзошли обсуждения Акта Канзас-Небраска три года назад. Силы сторон традиционно разделились по географическому признаку, и на сей раз Дуглас и его сторонники выступили против своих южных коллег. В своей речи в Сенате иллинойец заявил, что никогда не проголосует за то, чтобы "запихать эту конституцию в глотку народу Канзаса против его воли". Маленький Гигант боролся за свой принцип народного суверенитета до конца, вдобавок он наверняка чувствовал, что в творившемся в Канзасе безобразии есть и его прямая вина - в конце концов, именно он стал автором злополучного Акта, принесшего в западные земли насилие и беззаконие. Принципиальность Дугласа вызвала уважение к нему не только среди его однопартийцев с Севера, но и среди республиканцев. Даже Хорас Грили, бессменный редактор "Нью-Йорк Трибьюн", главного рупора Республиканской партии, прислал ему благодарственное письмо.
На Юге же, понятное дело, его моментально смешали с грязью, обвинили в предательстве и подвергли его имя вечному проклятью. "Дуглас долгое время был с нами, но в первый же критический момент обманул и предал нас", - сокрушался один конгрессмен из Джорджии. "Предательство Дугласа окончательно подорвало мою веру в северян", - вторил ему коллега из Южной Каролины. Даже такой спокойный и умеренный человек, как Александр Стивенс, не выдержал и разразился тирадой: (Дуглас) "встал во главе черных полчищ... покрыл свое имя несмываемым позором и запятнал себя ересью, ложью и двуличием... Пускай он провалится в ту самую могилу, которую сам себе роет!"
Страсти накалились до предела. Судьба Канзаса, а вместе с ним - и всей страны, вновь оказалась в руках Конгресса, окончательно расколотого надвое непримиримыми противоречиями.
Республиканцы наносят ответный удар
Поначалу южане рассчитывали, что вполне смогут справиться и без своего бывшего товарища, столь вероломного предавшего их интересы. 23 марта 1858 года Сенат, где доминировали представители Юга и их сторонники, одобрил вхождение Канзаса в Союз на основании Лекомптонской конституции. Но вот в Палате представителей дела обстояли совсем иначе. Часть северных демократов поддержала своих южных коллег, но остальные, следуя примеру Дугласа, высказались резко против. Вместе с ними единым фронтом выступили республиканцы и оставшиеся немногочисленные незнайки. Атмосфера в зале заседаний накалилась добела. Народные представители не только с жаром отстаивали свою позицию с трибуны, но и в славных традициях американской политики XIX века выливали на оппонентов настоящие ушаты словесных помоев. Достаточно было всего лишь искры, чтобы на Капитолийском холме вновь полыхнуло, и дебаты превратились в настоящее побоище.
5 февраля 1858 года выдалось в Палате особенно тяжелым. Обсуждение канзасского вопроса затянулось до глубокой ночи и не прекратилось даже с наступлением нового дня. Усталые и раздраженные конгрессмены уже откровенно зевали и пытались взбодрить себя с помощью виски и сигар (употребление горячительных напитков прямо на рабочем месте было тогда повсеместной практикой, на которую не обращали особого внимания). Около двух часов ночи представитель Пенсильвании республиканец Галуша Гроу покинул свое место и пошел в сторону зала, где сидели демократы, чтобы обменяться мнениями с представителями фракции Дугласа. Заметив это, конгрессмен из Южной Каролины Лоуренс Кит (да, тот самый, что участвовал в нападении на Чарльза Самнера) крикнул ему: "Иди на свое место, черный республиканский щенок!" Гроу не остался в долгу: "Я не собираюсь слушать какого-то жалкого надсмотрщика!" Кит окончательно взбесился и набросился на пенсильванца, очевидно желая сделать с ним то же самое, что Престон Брукс проделал в свое время с Самнером. Взяв его за горло, Кит прокричал: "Я задушу тебя за это!" Однако Гроу отнюдь не был Самнером - это был молодой мужчина в самом расцвете сил, и он достойно ответил нападавшему, нанеся ему сильный удар в челюсть, отчего тот немедленно рухнул на пол. Это стало сигналом к всеобщей драке, в которой приняло участие, по разным данным, от 30 до 50 человек. Уважаемые джентльмены повскакивали со своих мест и принялись увлеченно мутузить друг друга. Казалось, что серьезных жертв не избежать, но тут американцев внезапно выручило присущее этой нации чувство юмора.
В толпе дерущихся, где большинство отнюдь не блистало физической мощью, резко выделялся представитель из Висконсина Джон Поттер. Благодаря своему атлетичному телосложению он был известен как «Геркулес Запада», и в ту ночь он вполне оправдал это прозвище. По свидетельству очевидцев, он собственноручно уложил четырех или пятерых оппонентов, в чем ему, несомненно, помог тот факт, что в свое время он занимался классическим английским боксом. Следующей жертвой Геркулеса должен был стать Уильям Барксдейл из Миссисипи. Поттер взял его за волосы и уже был готов отправить несчастного в нокаут страшным ударом в голову, но внезапно обнаружил, что держит в руке лишь клок волос южанина. Все дело в том, что Барксдейл носил хорошо приклеенный парик, и именно его Поттер и сорвал с головы противника. Заполучив столь ценный трофей, торжествующий висконсинец прокричал: "Смотрите, я снял с него скальп!" и издал традиционный индейский клич. Оконфузившийся Барксдейл вырвал у него парик и надел его обратно на голову, но в спешке сделал это задом наперед. Зрелище, открывшееся взорам конгрессменов, оказалось столь комичным, что потасовка мгновенно прекратилась, уступив место дружному хохоту, к которому вскоре присоединился и сам пострадавший. Воспользовавшись этим, наиболее разумные члены Конгресса смогли призвать своих коллег к порядку, и бойцы, наконец, разошлись по домам.
Несмотря на то, что все в итоге окончилось благополучно, многие понимали, что на этот раз им просто повезло. Александр Стивенс считал, что "если бы у кого-то в тот момент оказалось при себе оружие, кровопролития было бы не избежать. Все говорит о том, что Союз в таком виде долго не протянет". Представитель из Джорджии был абсолютно прав, хотя до окончательного развала страны еще оставалось какое-то время. Наконец, 1 апреля 1858 года наступил день голосования в Палате. 22 северных демократа (из 53) присоединились к республиканцам и незнайкам, благодаря чему Лекмоптонская конституция была побеждена со счетом 120-112. Северяне ликовали. Один из соратников Дугласа писал в те дни: "Агония, наконец-то окончена. Слава Богу, справедливость восторжествовала."
Однако южане так просто сдаваться не собирались и уже придумали хитрый план, как обойти голосование и все-таки сделать Канзас рабовладельческим. С подачи администрации Бьюкенена южные конгрессмены вернули конституцию на доработку в заксобрание Канзаса. Официальной причиной возврата стал не вопрос о рабстве, а о размере земельного гранта, которые должны были получить канзассцы. Все дело в том, что при вступлении в Союз новый штат обычно получал большой надел земли, который потом мог продать или сдать в аренду физическим лицам, а полученные от этого средства шли на образование, медицину, содержание полиции и ополчения и прочие общественные нужды. Фактически, казнассцам говорили следующее: или вы сейчас все-таки принимаете рабовладельческую конституцию, получаете свои 4 миллиона акров земли и полные права штата, либо ждете, пока ваше население не достигнет 90 тысяч человек и, скорее всего, не получаете потом ничего. Но жители территории не клюнули на эту удочку: со счетом 11300 - 1788 они решительно отвергли это предложение. Лекомптонская конституция окончательно отправилась в небытие, и большинство понимало, что когда Канзас все-таки станет штатом, рабства там не будет. Сторонники рабовладения, однако, не были с этим согласны, и не успевшие толком затянуться раны с наступлением 1858 года вновь открылись.
Канзас снова кровоточит
Накал страстей в Вашингтоне совпал по времени с очередным витком насилия в самом Канзасе. Противники рабства, понимая что на их стороне серьезное численное преимущество решили, что настало время действовать, причем как законными, так и чисто силовыми методами.
В апреле 1858 года новое заксобрание разработало очередной проект основного закона будущего штата, известный как Ливенуортская конституция. Этот документ был, несомненно, самым прогрессивным из всех, что появлялся до этого на канзасской земле. Согласно ему, "все люди имели право самостоятельно распоряжаться своими жизнями". Слово "все" явно имело в виду и чернокожих тоже. Более того, конституция предусматривала избирательное право для всех мужчин старше 21 года без исключения, а женщин наделяла правами наследования, собственности и свидетельства в суде. Безусловно, в такой редакции конституция не имела никаких шансов пройти голосование в Конгрессе. Более того, Сенат, где временное большинство имели демократы, даже отказался ее рассматривать. Однако фрисойлеры и аболиционисты на это и не рассчитывали. Им было важно заявить стране о своих взглядах, и о том, как сильно изменилась ситуация в Канзасе за четыре года кровавой борьбы. А борьба эта, тем временем, снова набирала обороты.
Ушедшего в отставку губернатора Уокера сменил Джеймс Денвер, бывший армейский офицер, служивший в Мексике с Уинфилдом Скоттом, а затем возглавлявший Бюро по делам индейцев. Денвер крайне активно занимался освоением фронтира и наведением порядка в тех далеких землях, за что получил заслуженное признание - столица штата Колорадо названа именно в его честь. Однако его вступление в должность губернатора произошло в крайне неудачное время и совпало со всенародным скандалом по поводу принятия Лекомптонской конституции. Неудивительно, что и в самом Канзасе страсти на этом фоне заметно накалились - и сторонники рабства и их противники вновь начали сколачивать вооруженные отряды и избирать своих вожаков.
Одним из таких людей был Джеймс Монтгомери, уроженец Огайо, переехавший в Канзас в 1854 году. Монтгомери был весьма умеренным фрисойлером и с прохладцей относился к аболиционистам. Однако, когда в 1856 году его дом в округе Линн был сожжен миссурийскими бандитами, он взялся за оружие и поклялся отомстить рабовладельцам. Он построил заново свой дом из толстенных бревен, которые не брала ни одна пуля, чтобы прятать там беглых рабов. Он также собрал группу единомышленников и начал буквально отстреливать охотников за рабами, убив нескольких из них. К 1857 году его отряд уже насчитывал примерно 50 человек, и Монтгомери решил, что настало время перенести войну на землю врага. В 1858 году он организовал несколько рейдов по ту сторону границы, в ходе которой его парни крали лошадей, сжигали амбары и освобождали рабов. К концу года он уже был известен по всей Америке, и если рабовладельцы считали его бандитом, вором и убийцей, то для аболиционистов он стал борцом за свободу и символом народного сопротивления деспотизму.
Монтгомери был лишь одним из многих командиров фрисойлерских отрядов, коих к этому времени в Канзасе появилось огромное количество. Этих людей прозвали джейхокерами (англ. - Jayhawkers) по имени мифической хищной птицы из канзасских легенд. Помимо освобождения рабов и помощи беглым они занимались и другими, гораздо менее почетными занятиями: сжигали дома миссурийских поселенцев, угоняли скот, портили посевы и совершали другие противоправные действия. Рабовладельцы и их миссурийские союзники ничуть не уступали своим оппонентам в решимости и жестокости, и в самом скором времени весь Канзас вновь заполыхал.
Одним из самых известных эпизодов насилия в тот период стала так называемая Резня при Марэ-де-Зен, произошедшая в мае 1858 года. 19 числа переселенец из Джорджии по имени Чарльз Хэмилтон во главе отряда из 30 человек прибыл в округ Линн, откуда в прошлом году его выгнал тот самый Джеймс Монтгомери. Желая отомстить проклятым аболиционистам, Хэмилтон совершил нападение на маленький городок Трейдинг Пост (англ. - торговое поселение), взял в плен 11 местных жителей и повел их ближайший овраг на берегу речки Марэ-де-Зен. Там он хладнокровно приказал своим молодчикам открыть огонь по безоружным людям, в результате чего пятеро канзассцев были убиты, еще пятеро тяжело ранены, и лишь одному из невероятным образом удалось сбежать. Утолив свою жажду мести, Хэмилтон ушел в Миссури, и дальнейшая судьба его неизвестна. В итоге, за участие в этом преступлении понес наказание всего один человек, которого уже во время Гражданской войны опознал один из пострадавших. Сей акт кровопролития еще больше разжег ненависть между двумя противоборствующими сторонами, и взаимные нападения и рейды стали обыденностью. А в конце года в Канзас вернулся сам Джон Браун собственной персоной, что означало, что в скором времени произойдет что-то из ряда вон выходящее. Так оно и случилось.
В декабре 1858 года Брауна отыскал чернокожий по имени Джим Дэниэлс, бежавший из Миссури. Он рассказал, что его жену и двух его детей, а также его друга, вот-вот должны были продать, и умолял знаменитого аболициониста о помощи. Старик был не из тех, кого нужно было упрашивать дважды - он моментально собрал отряд и отправился в Миссури выручать несчастных. Прибыв на место, аболиционисты под командованием Брауна и его товарища Аарона Стивенса освободили семью Джима и пятерых других рабов, ограбили его хозяина, заявив, что это компенсация за годы неоплаченного труда невольников, и уничтожили все, что не смогли с собой унести. Затем Стивенс освободил еще одну чернокожую женщину с соседней фермы и убил ее хозяина, пытавшегося остановить налетчиков. Весьма довольный результатами своего рейда, Браун вернулся в Канзас, где предусмотрительно выждал какое-то время, а затем отправился вместе с освобожденными рабами на север, в Айову, где их уже было не достать. Впоследствии все они перебрались в Канаду, а Браун вновь заставил говорить о себе всю страну, став к тому моменту уже живой легендой аболиционистского движения. Впрочем, главное дело жизни было у него еще впереди, а в этой главе нам остается лишь узнать, чем же в итоге окончилась кровавая канзасская эпопея.
К середине 1859 года столкновения в Канзасе начинали потихоньку сходить на нет. Этому было несколько причин: и более эффективные действия подразделений регулярной армии, и грамотная политика губернатора Денвера, но самое главное - количество противников рабовладения на территории значительно превысило число его сторонников. Рабовладельцы и им сочувствующие начали понимать, что их дело, по-хорошему проиграно. К тому же, избрание нового фрисойлерского заксобрания и провал Лекомптонской конституции означали, что и поддержки со стороны властей им более ждать не стоит. В октябре 1859 состоялось всеобщее голосование по очередному, уже четвертому по счету, проекту конституции. И в этот раз он был, наконец, принят. Итоговый документ, известный как Вайандотская конституция, был написан на основе Ливенуортской редакции и отличался от нее лишь тем, что не предусматривал права голоса для чернокожих. Все остальные права и свободы остались в нем неизменными, и в таком виде он и попал на утверждение Конгресса в начале 1860 года.
Обсуждение его, как обычно, затянулось, ведь южане ожидаемо выступили против, да и к этому моменту страна была занята более насущными проблемами, о чем мы подробно расскажем в наших следующих главах. Но уже к началу следующего, 1861 года, рабовладельческие штаты начали выходить из состава Союза, и республиканцы получили решающее большинство в обеих палатах Конгресса. В результате, 29 января 1861 года Канзас был принят как свободный штат на основе Вайандотской конституции, и в борьбе за Землю южного ветра была, наконец, поставлена точка. Однако это совсем не означало, что на многострадальных западных прериях воцарился мир. Ужасы Гражданской войны не миновали и те далекие места, и с началом великой междоусобицы вновь вспомнились былые обиды и разгорелись старые распри. Джейхокеры и миссурийские рейдеры продолжили охотиться друг на друга, только теперь к ним присоединились регулярные и полу-регулярные подразделения армий Союза и Конфедерации. Впрочем, о таких событиях, как рейд Куонтрилла или сражение при Айленд-Маунд, стоит говорить отдельно, к тому же уместнее будет сделать это в работе, посвященной непосредственно Гражданской войне.
Остается лишь добавить, что кровавая борьба за западные территории оставила неизгладимый след в истории Канзаса и Миссури, заложив особую идентичность жителей этих штатов. Миссурийцы и канзассцы и по сей день относятся друг к другу с большим недоверием и постоянно соперничают между собой, что проявляется во всех областях жизни: политике, образовании, культуре и даже спорте. Вражда между университетами Канзаса и Миссури является легендарной, а ежегодные встречи их футбольных команд носят красноречивое название "Война на границе (Border War). События тех лет преподаются в этих штатах совершенно по-разному, и если к западу от Канзас-Сити тот же Джон Браун является защитником слабых и борцом за справедливость, то к востоку от него он - однозначный злодей, религиозный фанатик и душегуб. То же самое можно сказать и про таких героев тех времен, как Джеймс Монтгомери или Джеймс Лейн. Кровавый Канзас является для жителей Среднего запада не делом давно минувших дней, а живой историей, памятью предков, которую надлежит помнить и чтить.
Ну что ж, дорогие друзья, вот мы и рассказали, пускай и в самом первом приближении, об истории Кровавого Канзаса. Однако наш цикл на этом отнюдь не заканчивается - впереди нас ждет развязка многолетней борьбы Севера и Юга, и первый ход в финальной партии уже готов был сделать Джон Браун. Но что же он задумал, и что из этого вышло? Об этом, и о многом другом - в следующей части!