Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и не могла вдохнуть. Мать говорила спокойно, будто просила передать соль за обедом. А у меня в голове все перевернулось разом – и планы, и надежды, и тот самый вечер, когда мы с Геной открыли бутылку шампанского, потому что последний платеж по ипотеке внесли. Десять лет. Десять лет мы за эту квартиру горбатились. И вот теперь мне предлагают ее отдать.
– Мам, ты серьезно сейчас? – надежда, что все это мне послышалось, еще теплилась.
– Абсолютно серьезно. Да и что в этом такого? Я думала, ты и сама должна об этом догадаться. Ты же видишь, как брат загибается, а ты, как старшая сестра, просто обязана его выручить.
Вот это «ты старшая» я слышала всю жизнь. С пяти лет. С того самого дня, когда в нашей двушке появился орущий сверток по имени Кирилл, и мать впервые посмотрела на меня сверху вниз: «Ты же большая уже, потерпи». И я терпела. И в шесть терпела, когда отдала свою кровать брату, а сама спала на раскладушке. И в четырнадцать, когда мать купила Кириллу новые кроссовки, а мне сказала: «Поносишь еще старые, они же целые». Я всю жизнь терпела.
Я отошла к окну. За стеклом темнело. Февраль, шесть вечера, а уже ничего не видно – только желтые пятна фонарей и ледяная крупа, летящая наискосок.
– Рит, ты слышишь меня? – голос матери стал жестче.
– Слышу, мам. Я тебе перезвоню.
Нажала отбой и села на табуретку. Ноги стали ватными. Я понимала, что это не шутка. Мать никогда не шутила. Да каки тут шутки? Мне кажется, за все эти годы она даже ни разу не задумалась, что мне тоже нужна помощь, ну или хотя бы сочувствие или участие. Ни когда я в двадцать четыре, сразу после института, взяла ипотеку на трешку в спальном районе, ни когда мы с Геной три года жили без отпуска, потому что каждая копейка уходила на платежи. Мать тогда пожимала плечами и говорила: «Ну, сами решили – сами и тяните». Не помогла ни разу. Ни рублем, ни словом поддержки.
А теперь, значит, когда мы, наконец, вытянули это ярмо – давайте делиться.
Гена вернулся с работы через час. Я все еще сидела на кухне. Он увидел мое лицо и сразу опустился на стул рядом.
– Что случилось?
Я рассказала. Он слушал молча, только пальцами постукивал по столу – привычка, которая появлялась у него, когда он сдерживал злость. Стук-стук-стук. Ровный, как метроном.
– Подожди, – сказал он. – Твоя мать хочет, чтобы мы пустили Кирилла с его семьей в нашу квартиру? А сами переехали к ней?
– Не навсегда. Временно. Пока Кирилл, цитирую, «встанет на ноги и поймет, как хорошо жить самостоятельно».
Гена перестал стучать.
– Кирилл. Которому двадцать восемь лет, у которого трое детей, и который за последние два года сменил пять работ – ни на одной не продержался больше месяца?
– Он.
– И мы должны впустить его с женой и тремя детьми в нашу трешку, а сами уехать в мамину двушку?
Я кивнула. Звучало так дико, что хотелось рассмеяться. Но смеяться не получалось, потому что я уже знала – мать не отступит. Она так устроена. Если решила, будет продавливать до последнего. И за всю жизнь я так и не сумела нащупать ту кнопочку, которая позволяла сделать «отмену» на мамины решения.
***
Кирилл был младше меня на пять лет. Мать всегда его жалела. Когда я в школе получала четверку, мне говорили: «Могла бы и лучше». Когда Кирилл приносил тройку, мать гладила его по голове и улыбалась: «Ничего, сынок, не всем же быть отличниками». Я привыкла. Нет – на самом деле я не привыкла. Я научилась не показывать, что мне больно. Разница огромная.
После школы Кирилл поступил в колледж. Бросил на втором курсе – «скучно». Пошел работать на склад – ушел через полгода, «начальник дурак». Потом устроился в автосервис – не понравилось, грязно. Потом в охрану – скучно. Мать каждый раз кивала и находила ему оправдание: условия ужасные, люди злые, график нечеловеческий. А Кирилл здоровый мужик, ростом на полголовы выше меня, широкий в плечах.
В двадцать два он женился на Светке. Свадьбу, к слову, оплатила мать – взяла кредит. Я помню, как она сказала: «Ну вот, теперь Света его в руки возьмет, образумится». Не образумился. Светка оказалась под стать – нигде подолгу не задерживалась, работу считала наказанием. Через пять лет у них уже было трое детей, съемная квартира и долги за три месяца.
А потом они не потянули аренду и переехали к маме.
Полтора года назад. Пять человек в двухкомнатной хрущевке. Мать – на пенсии, бывший бухгалтер. Считать она умела хорошо, а вот говорить «нет» собственному сыну так и не научилась. Кирилл с семьей занял большую комнату. Мать перебралась в маленькую – ту самую, где я когда-то спала на раскладушке. Трое внуков носились по коридору, Светка лежала с телефоном на диване, Кирилл подрабатывал курьером – когда находило настроение. Три дня в неделю, иногда два. Иногда ни одного.
А платила за все мать. Еда, коммуналка, памперсы для младшего, детский сад для старших – все с ее пенсии и маленькой подработки. Она раньше вела бухгалтерию для знакомого ИП, но глаза стали подводить, и заказов почти не осталось.
Она устала. Я это видела каждый раз, когда приезжала. Темные впадины под глазами, голос тише, чем раньше. Раньше мать говорила так, что каждое слово было как гвоздь в стену – четко, со стуком. А теперь голос срывался. Но сказать Кириллу «иди работай нормально или ищи жилье» она не могла. Зато сказать мне «уступи» – запросто.
Через три дня после того звонка мать приехала к нам. Без предупреждения. Позвонила в дверь – я открыла и увидела ее на пороге. В черной кофте, застегнутой до горла, с пакетом, из которого пахло пирожками.
– Я ненадолго. Поговорить.
Но я уже знала, о чем будет этот разговор.
Мы сели на кухне. Мать разложила пирожки на тарелке, налила себе чаю. Руки у нее подрагивали, когда она держала чашку. Раньше я такого не замечала. Или не хотела замечать.
– Рит, ты пойми. Ему же деваться некуда. Трое детей. Младшему полтора года. Они у меня друг у друга на головах.
– Мам, я это знаю.
– Ну вот. А у тебя три комнаты. На двоих. Ты с Геной хорошо зарабатываете, оба при деле. Пустите их пожить, а вы пока ко мне.
Я молчала. Внутри все сжалось – как перед прыжком, когда тело уже знает, что будет больно.
– Кирилл, если отдельно поживет, увидит, каково это – свое жилье. Ответственность почувствует. Может, и работу нормальную найдет.
– Мам, он полтора года живет у тебя и за это время ничего не нашел. Почему в моей квартире он вдруг изменится?
Мать поджала губы. Тот самый жест – знакомый с детства. Будто застегивает рот на замок, а потом открывает и выдает то, от чего хочется провалиться сквозь пол.
– Потому что ты старшая. Потому что у него все же дети и полноценная семья! А вы с Геной пока еще своих народите. Рит, ты же не хочешь, чтобы твои племянники росли в тесноте? – последнюю фразу она протянула особенно жалобно.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы на правой побелели – так сильно я сжимала кружку. Заставила себя разжать.
– А мы с Геной? Мы десять лет за эту квартиру платили. Без выходных, без отпусков, без ничего. Я хочу детей, мам. Мы планировали. Я как раз собиралась в декрет. Наконец-то могу себе это позволить.
– Ну так и родишь! Потом! Тебе-то что – тридцать четыре всего!
«Всего». Мне тридцать четыре. УЖЕ! Мы с Геной пять лет в браке. Все это время откладывали ребенка – сначала ипотека, потом ремонт, потом хотелось встать на ноги нормально. И вот – встали. Ипотеку закрыли. Детскую комнату уже обсуждали – обои с жирафами или с облаками, Гена хотел с жирафами. А мне теперь предлагают отойти в сторону, потому что у брата трое детей, которых он не в состоянии прокормить.
Мать уехала через два часа. Ничего не решили. Пирожки остались на столе. Я выбросила их, когда она ушла. Не потому что невкусные – потому что не могла на них смотреть.
Но я уже чувствовала, как давит – изнутри, тяжело. Не обида. Что-то другое. Вина. Та самая, которую мать годами вкручивала в меня, как шуруп в мягкое дерево.
***
Гена злился. Тихо, по-своему – он не кричал, не хлопал дверьми. Просто стал молчаливее. Когда я пересказала ему визит матери, он долго смотрел в стену, а потом спросил:
– Рит, а ты сама-то чего хочешь?
– Я хочу, чтобы мама не обижалась.
– Это не ответ.
Я знала, что это не ответ. Но другого у меня не было. Всю жизнь я разрывалась между тем, что правильно, и тем, что хочет мать. И эти две вещи совпадали так редко, что я уже давно перестала их различать.
Через неделю позвонил Кирилл. Сам. Первый раз за полгода. Обычно мы общались через мать – и мне, если честно, это даже нравилось. Меньше неловкости.
– Рит, привет. Слушай, мамка говорила с тобой? Насчет квартиры?
– Говорила.
– И че думаешь?
Я стиснула зубы. «Че думаешь». Как будто речь о мелочи. Как будто я раздумываю, одолжить ему сотню или нет.
– Кирилл, я думаю, что это моя квартира.
– Ну да, да. Но ты ж пойми – у меня трое детей. Младшему скоро два. У мамки двушка, мы там друг на друге спим. Алиске скоро в школу, а нам ей даже стол поставить некуда, не на кухне же ей уроки делать? Да съем я что ли, в самом деле, твою квартиру? Да мне только на годик.
– Мы за свою квартиру десять лет ипотеку платили. Каждый месяц. Без перерывов.
Пауза. Я слышала, как он тяжело дышит в трубку. И представила его – крупный, сутулый, глуповато ухмыляется. Он всегда так делает, когда что-то выпрашивает. С детства.
– Рит, ну я ж не навсегда прошу. Временно. Пока на ноги не встану.
Я чуть не спросила – а когда ты в последний раз на ноги вставал? Но сдержалась. Не хотела ссоры.
– Кирилл, я подумаю.
– Ну давай. Только не затягивай. А то мамка нервничает.
Мамка нервничает. На самом деле мамка хотела одного – чтобы Кирилл с его женой и тремя детьми исчез из ее квартиры. Это и ежу было ясно.
Следующий звонок – снова от матери. Через два дня.
– Рит, ну что ты молчишь? Кирюша сказал, ты обещала подумать. Подумала?
– Мам, мне нужно еще время.
– Какое время, Рита! У меня пять человек в двух комнатах! Я по ночам не сплю – младший орет, у среднего зубы лезут, Светка ничего не делает, только в телефоне сидит! Я с ума схожу! Тебе меня совсем не жалко. Всю жизнь на вас ухлопала, так вы и на старости лет мне отдыха не даете.
Голос у нее задрожал. Мне стало жалко мать. По-настоящему. Но жалость – плохой советчик, когда речь идет о твоем доме и твоей жизни.
– Мам, а ты не думала просто сказать Кириллу, чтобы он устроился работать? Нормально. На полный день. Каждый день. И Светке тоже. Младшего в ясли можно. Через полгода они накопят на аренду.
Если вы и в 60 хотите выглядеть на 40, то канал приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещания чудес.
Молчание. Долгое, тяжелое.
– Он ищет. Просто сейчас сложно с работой.
– Мам, он не ищет. Он развозит заказы три раза в неделю, когда не лень. Остальное время сидит дома. Ты сама мне это рассказывала.
– Ну у него дети маленькие, Рит! Светка не может работать – за ними же надо кому-то смотреть!
– За ними ты смотришь. Ты же сама говорила – и кашу варишь, и гуляешь, и в поликлинику водишь.
Снова тишина. Я слышала, как мать дышит – прерывисто, сквозь стиснутые зубы.
– Рита, я прошу тебя. Просто помоги. Ты же можешь.
***
Могу. Это слово не давало мне покоя весь вечер. Я действительно могу. Мы с Геной неплохо зарабатываем, квартира наша, долгов нет. Я могу уступить. Могу потесниться. Могу перечеркнуть свои планы – декрет, детскую комнату, ту жизнь, которую мы строили столько лет. Но должна ли?
Гена в тот вечер пришел поздно. Сел рядом на кровати, положил руку мне на плечо.
– Что опять? Мать?
– Звонила.
– Рит, я тебе скажу кое-что. Только выслушай до конца.
Я посмотрела на него.
– Да скажи ты им уже, что мы никуда не съедем. В конце концов я в этом доме тоже хозяин и слово имею! Они только о своем удобстве думают. Им плевать на наши планы и на нас в целом! – возмутился муж.
Я открыла рот, чтобы возразить. И не смогла. Потому что Гена произнес вслух то, что я сама думала, но боялась признать.
– А Кирилл и рад канючить. Ему на халяву светит трехкомнатная квартира, за которую он не отдал ни копейки. Бесплатно. И он будет жить здесь ровно так же, как живет у матери. Ничего не делая. Потому что зачем напрягаться, если сестра уступила?
– Мать уверена, что он изменится. Почувствует ответственность.
Гена посмотрел на меня. Без усмешки, без раздражения – спокойно и прямо.
– Рит, ответственность – это не квартира. Это характер. У Кирилла его нет. И наша трешка это не исправит. Ты же сама это знаешь.
Я знала. Я легла и долго не могла заснуть. Думала о матери. О том, как она стоит у плиты в полседьмого утра, варит кашу на пятерых, а за стеной – детский визг и звук рилсов и сторис из Светкиного телефона. Мне было жалко ее до слез. Но она сама не ставит Кириллу условий. Не говорит: «Через месяц находишь работу – или ищешь жилье». Она выбирает другой путь – передать проблему. Мне.
В субботу я поехала к матери. Без Гены.
Дверь открыла Светка. В старой огромной рубахе (где она только ее выкопала?), с младшим на руке. Он хныкал, ковырял пуговицу на ее воротнике.
– О, Рита. Заходи.
В квартире пахло подгоревшей кашей и мокрыми тряпками, которые сушились на батарее. Я разулась и прошла в коридор. В большой комнате на полу сидели двое старших – шестилетняя Алиска рисовала в тетрадке, а четырехлетний Данька строил башню из кубиков. Телевизор орал на полную. На диване – навалом детские вещи, игрушки, бутылочки. Кирилла не было.
– Где брат? – спросила я Светку.
– На заказе вроде. Или к Степке поехал. Он не сказал.
Я прошла к маленькой комнате и тихо постучала. Мать открыла. На столе перед ней лежали квитанции и калькулятор. Увидела меня – и быстро убрала бумаги в ящик. Не хотела, чтобы я видела суммы.
– Рит, хорошо, что приехала.
Я села рядом. Посмотрела на нее. За полтора года мать сдала сильно. Та же черная кофта до горла, но она висела на ней – раньше сидела в обтяжку. Скулы обострились, кожа на руках стала тоньше. И голос – тот самый голос, который раньше звучал как приговор, – теперь то и дело надламывался на середине фразы.
– Мам, так жить нельзя, – сказала я.
– Вот! – она тут же оживилась. – Вот и я о том! Пусть они к тебе, а ты – ко мне. Вам у меня понравится.
– Я не об этом.
Мать посмотрела настороженно. Между бровей легла складка – глубокая, злая.
– Мам, тебе нужно поговорить не со мной. С Кириллом. Сказать ему, что он взрослый мужик. Что у него жена и трое детей. И что ты не обязана их кормить, одевать и обстирывать.
– Я не обстирываю! – мать вскинулась.
– Мам. А, ну если у вас тут все так благополучно, чего же ты жалуешься?.
Она отвернулась к стене. Я видела, как напряглись ее плечи – не от слез. От злости. Она злилась, но не на Кирилла. На меня. Потому что я говорила правду.
– Ты не понимаешь, – сказала она глухо. – Он мой сын. Я не могу его выгнать на улицу.
– А я – твоя дочь. И ты можешь забрать у меня квартиру?
– Не забрать! Временно! Ну почему ты все так переворачиваешь?
Я встала. Прошлась по крошечной комнате – два шага к окну, два назад. Из-за стены донесся Данькин визг и раздраженный голос Светки: «Да уймись ты уже!»
– Мам, скажи мне честно. Не мне – себе скажи. Ты правда веришь, что Кирилл, переехав в мою квартиру, начнет работать? Что Светка устроится хотя бы на полдня? Что через полгода они съедут и мы вернемся домой?
Мать молчала. Долго. За стеной заплакал младший.
– Или ты просто хочешь, чтобы они уехали от тебя? Хоть куда?
Она повернулась. Глаза красные, сухие.
– А если и так? – зло зашептала она. – Рита, мне шестьдесят один год. Я устала. Я не сплю нормально уже полтора года. Ем в ванной, потому что за кухонным столом нет места – там вечно Данька с Алиской. Давление каждый вечер скачет. Я имею право на покой?
Вот оно. То, что я чувствовала с самого начала, но не могла поймать. Мать не верила, что Кирилл изменится. Не верила ни на секунду. Она просто хотела скинуть с себя его семью. Куда угодно. И единственный выход, который она видела, – мой дом.
Мне стало так горько, что горло перехватило.
– Мам, ты имеешь право. Но не за мой счет.
Она вскинула голову.
– Значит, тебе наплевать на мать?
– Не наплевать. Но отдавать свою квартиру я не буду.
Я попрощалась и вышла. В коридоре наткнулась на Алиску. Она подняла на меня глаза и спросила:
– Тетя Рита, а ты к нам жить придешь?
Я присела на корточки.
– Нет, зайка. Я домой поеду.
– А жалко. У нас весело, только бабушка все время ругается.
Я погладила ее по голове и вышла. На лестнице прислонилась к стене и закрыла глаза. Ладони дрожали.
***
Дома Гена ждал с ужином. Я села за стол, но есть не могла. Рассказала все – и про квитанции, и про Алиску.
– Она призналась, что хочет их выселить?
– Почти. Сказала, что имеет право на покой.
– Имеет. Но пусть скажет это Кириллу.
Мне хотелось плакать. Не от обиды – от того, что приходится выбирать. Между своей жизнью и маминым спокойствием. Между нашими планами на ребенка и «семейным долгом», который почему-то всегда направлен только в одну сторону.
– Рит, – Гена взял мою руку, – ты не виновата. Ни в чем. Ты не обязана жертвовать своей жизнью, потому что твой брат не хочет работать. И мать не имеет права этого требовать.
Он был прав. Я это понимала головой. Но внутри – там, где живет маленькая пятилетняя Рита, которой сказали «ты же старшая» – там болело. Сильно.
Прошла неделя. Мать не звонила. Тишина давила хуже любых слов. Я даже подумала – может, она наконец решила отступить от своего замысла? Может, поговорила с Кириллом?
А потом позвонила Светка. Впервые в жизни.
– Рит, привет! Слушай, Зинаида Павловна сказала, что вы вроде не против, чтобы мы переехали. Мы когда вещи можем привезти? Кирюша газель хочет заказать на выходные.
Я стояла в коридоре. На том самом месте, где месяц назад услышала мамин звонок. И не верила.
Мать сказала им, что я согласилась. Она соврала.
– Светлана, – я назвала ее полным именем, и голос мой стал таким, что я сама себя не узнала, – я ничего подобного не говорила. Мы не обсуждали переезд. И я не давала согласия.
Пауза. Растерянная, длинная.
– Но Зинаида Павловна сказала.
– Она ошиблась.
Светка что-то пробормотала и бросила трубку. А через пятнадцать минут зазвонил телефон. Мать.
– Рита!
– Мам, зачем ты сказала Светке, что я согласилась?
– Потому что ты должна согласиться! Рита, это твой брат! Твоя кровь!
Голос у матери звенел – высокий, на грани срыва. Я чувствовала, как она закипает. И впервые за тридцать четыре года не испугалась.
– Мам, я уже сказала. Нет.
– Ты эгоистка! Всю жизнь только о себе думала! Тебе квартира дороже родной семьи!
Я закрыла глаза. Внутри что-то оборвалось. Не от боли – от усталости. Тридцать лет одного и того же. «Ты старшая, ты должна». Мне пять, мне десять, мне пятнадцать, мне двадцать четыре, мне тридцать четыре – и каждый раз одна фраза. Уступи игрушку. Помоги с уроками. Дай денег. Отдай квартиру. А Кирилл – не должен ничего. Никому. Никогда.
– Мам, – я сказала это тихо, но твердо, – я люблю тебя. И Кирилла люблю. Но эта квартира – наша. Моя и Гены. И мы собираемся жить здесь. Растить своих детей. Тех, которых я рожу.
– Значит, отказываешь?
– Да.
Молчание. Тяжелое. Я слышала, как в трубке кто-то сопит – наверное, мать прижала телефон к плечу и сжала виски ладонями. Она всегда так делает, когда злится до предела.
– Тогда не звони мне больше, считай, что у тебя больше нет матери, – сказала и повесила трубку.
Я стояла с телефоном в руке. Тот же коридор. Тот же февраль за окном – желтые фонари и ледяная крупа. Только теперь – тишина. И я не знала, радоваться мне или плакать.
Гена вышел из комнаты. Посмотрел на меня. Подошел и молча обнял. Крепко. Я уткнулась ему в плечо и стояла так минуты три. Ни слова. Просто стояла.
– Позвонит, – сказал он тихо. – Через неделю. Может, через две.
Он оказался почти прав. Мать позвонила через двенадцать дней. Голос тихий, усталый.
– Рит.
– Мам?
– Я поговорила с Кириллом. Сказала, что хватит. Что ему двадцать восемь лет, у него семья, и пора жить своим умом. Что я больше не буду тянуть за пятерых.
У меня перехватило дыхание. Я боялась спросить – но спросила.
– И что он?
– Обиделся. Сказал, что я плохая мать. Что выгоняю внуков на улицу.
– А Светка?
– Светка молчала. Потом ушла на кухню и стала искать вакансии в телефоне. Первый раз за полтора года.
Я выдохнула. Глубоко. Впервые за этот месяц – до самого конца, до дна легких.
– Мам, а Кирилл?
– Кирюша два дня не разговаривал. А потом его друг Степка позвал на стройку разнорабочим. Нормальная зарплата, полный день. Кирилл пошел.
Я молчала. Не потому что нечего сказать – потому что боялась спугнуть.
– Рит, – мать помолчала, – ты прости меня. Я не должна была на тебя давить. Ты заработала свою квартиру. Это твое.
Горло сжалось. Я не ожидала этих слов. Не от нее. Не сейчас.
– Мам, – голос у меня охрип, – я не обижаюсь. Ты устала. Я понимаю.
– Приезжай в субботу. Одна. Пирожки сделаю. Посидим, чаек попьем.
– Приеду, мам.
Я положила телефон на стол и подошла к окну. За стеклом – тот же февраль. Те же фонари. Та же ледяная крупа наискосок. Но что-то сдвинулось. Мать впервые в жизни сказала Кириллу «хватит». А я впервые сказала матери «нет» – и не рассыпалась на куски.
Я и правда старшая. И я наконец решаю за себя сама.