В маленьком поселении Френия, затерянном среди луизианских болот, не было ни дорог, ни электричества, ни врача. Только кипарисы, стоячая вода и старуха по имени Джулия Браун, жившая на самом краю городка, там, где посёлок незаметно перетекал в зыбкую топь. Местные называли её «Тётя Джулия» со смесью уважения и некоторой опаски, с которой говорят о людях незаменимых, но неудобных.
Джулия родилась в 1845 году и с молодых лет занималась тем, что здесь называли вуду – хотя это слово давно обросло многочисленными домыслами и страшной голливудской мишурой. На деле же она была знахаркой и повитухой: принимала роды, горожан лечила травами, и в целом делала все то, что в других местах делали дипломированные врачи. Просто во Френии дипломированных врачей не было. Во Френии вообще мало что было.
Поселение стояло в 25 милях к западу от Нового Орлеана, на берегу озера Понтчартрейн. Рядом располагались такие же крошечные Раддок и Нэптон: три общины немецких фермеров-капустников и лесорубов, промышлявших вырубкой кипариса. Дома строили на сваях: восемь футов над землёй, чтобы вода при паводке не добиралась до порога. Единственной ниточкой, связывавшая этот мирок с остальной Луизианой, была железная дорога, по которой в город которая привозили соль, газеты и новости и увозили брёвна и кочаны капусты. Когда поезд опаздывал, люди просто ждали: Т»торопиться здесь было некуда.
В 1880 году Джулия вышла замуж за Селестина Брауна – молчаливого человека, который никогда не касался её трав и снадобий и, кажется, искренне её любил. Они прожили вместе больше тридцати лет, пока в 1914 году Селестин не умер, оставив жене сорок акров земли и пустой дом на краю болота. Детей у них не было. Джулии шёл восьмой десяток, и теперь по вечерам она сидела на крыльце одна.
Песня с крыльца
Трудно сказать, когда именно в её пении что-то изменилось. Соседи привыкли слышать, как по вечерам она перебирает струны и напевает что-то своё: не на публику, а просто для себя, чтобы выразить свои чувства: о природе, о семье, а любви и об одиночестве. Но в какой-то момент слова ее песни изменились
Местная жительница Хелен Шлоссерберг впоследствии вспоминала, что слышала это собственными ушами: старуха пела о том, что однажды умрёт – и унесёт с собой весь город. Точные слова в разных пересказах расходятся. Газета 1972 года приводит такой вариант:
«О, когда я умру, я заберу с собой половину Френии».
Но суть оставалась одной: слова песни звучали как мрачное обещание.
Поначалу на это старались не обращать внимания. Но потом люди осознали, что игнорировать пение старухи не получается. Тётя Джулия пела одно и то же снова и снова, месяц за месяцем, и слова застревали в памяти горожан все прочнее и прочнее. Те, кто её недолюбливал, говорили: вот она, настоящая ведьма. Те, кто любил, боязливо отводили глаза.
Но никто, никто так и не подошёл спросить, что она имеет в виду. Вдова с гитарой пела о смерти, а соседи предпочитали делать вид, что не слышат.
Похороны в разгар урагана
Джулия Браун умерла 28 сентября 1915 года. На следующий день вся Френия собралась проститься с местной врачевательницей: пришли и те, кто её любил, и те, кого мучила совесть за то, что при жизни они принимали её помощь как должное. Из Нового Орлеана тоже приехали люди – она была достаточно известна, чтобы её смерть заметили за пределами болот.
Утром 29 сентября в Раддоке поезд сбросил на платформу пачку газет. В одной из них было короткое предупреждение о возможном урагане. Кто-то, может, и прочитал. Но предупреждение о возможной непогоде – это ещё не ураган. Предупреждением можно и пренебречь.
Ураган
К четырём часам дня ветер стал настолько сильным, что срывал доски с крыш. Новоорлеанская газета потом написала об этом так:
«В четыре часа шторм стал настолько жестоким, что все покинули зал прощания в панике, просто бросив тело. Тело нашли в четверг. Деревянный ящик тоже. Но сам гроб так и не нашли».
Люди бросились врассыпную – кто к железнодорожному депо, кто к поездам, кто просто прочь от воды, поднимавшейся с пугающей скоростью. Ураган был четвёртой категории. Ветер достигал 125 миль в час. Вода поднялась на тринадцать футов. Те, кто добежал до депо, думали, что спаслись, – но здание рухнуло под порывами ветра, заточив под собой двадцать пять человек. Остальных поглотило болото Манчак.
Один из выживших потом рассказывал, что несколько часов держался за кипарис, пока рядом в чёрной воде кричали люди, которых он знал всю жизнь. Он старался не смотреть на них и не слушать. Это не очень получалось.
Несколько семей успели вскочить в поезд на Новый Орлеан. Состав остановился на полпути, так как рельсы впереди исчезли под водой и обломками. Уцелевшими оказались только те пути, что были прямо под последним вагоном.
То, что осталось
Когда первого октября ветер наконец утих, три поселения перестали существовать. Не опустели, не пришли в упадок, а именно перестали существовать, словно их и не было никогда. Железная дорога лежала под водой. Дома – те самые, на сваях в восемь футов – снесло под корень. В Луизиане ураган унёс около трёхсот жизней, шестьдесят из которых приходились на Френию и Раддок.
Выжившие собрали тела соседей и похоронили их в братской могиле – на единственном клочке земли, который ещё выступал над водой, прямо у края болота Манчак. Джулию Браун похоронили отдельно, в ста ярдах от всех остальных. Никто потом не мог толком объяснить почему – то ли так было положено, то ли никто не захотел класть её рядом с теми, кого она, по слухам, и забрала с собой.
Проклятие или предупреждение?
Сегодня от Френии осталось только это кладбище. Туристические компании, которые возят людей по болоту Манчак, давно превратили историю Джулии в главный аттракцион маршрута: вот знахарка, вот проклятие, вот ураган – получилась страшная мистическая сказка.
Но бывшие жители этих мест рассказывали историю по-другому: они утверждали, что Джулия не была злобной и что за десятилетия ее работы никто не припомнит, чтобы она причинила хоть кому-то вред. Говорили, что вуду в луизианской традиции – это прежде всего исцеление, травы, молитвы, забота о теле и духе, а не тёмная магия из дешёвых фильмов.
Чем же тогда была на самом деле та песня, которую Джулия пела с покосившегося крыльца своей хижины? Может быть, старая женщина, прожившая жизнь рядом с болотом и озером, чувствовала что-то в воздухе – давление, запах, перемену ветра, и могла рассказать об этом только посредством тихой песни. Может быть, это и правда было предупреждением.
Болото Манчак хранит в себе ответы на эти вопросы, но уже никогда их не выдаст. Кипарисы стоят в воде так же, как стояли в ту ночь, когда тот самый выживший держался за один из них вплоть до рассвета.
***
Дорогие читатели, вот вы как думаете: почему люди слушали её – и ни разу ни о чем даже не спросили. Чем такое поведение объяснить? И что думаете: она так предупреждала или проклинала? И есть ли вообще разница, если в итоге никто не захотел ее услышать?