Легендарный актер, режиссер, танцор и педагог, художественный руководитель театра «Сатирикон» Константин Райкин — уроженец Ленинграда. Летом прошлого года он отметил 75-летний юбилей, а в начале этого года презентовал свою книгу «Школа удивления. Дневник ученика». Издание заявляется как мемуары, но автор с этим не согласен. Он писал о преодолении страхов и неуверенности, а также о процессе достижения мастерства через вечное ученичество.
На презентации книги в родном городе Константин Райкин охотно рассказывал потенциальным читателям о своем детстве, случайном выборе профессии и об известном отце — Аркадии Райкине. Посетивший мероприятие журналист «МК в Питере» записал откровения актера, чтобы, сохранив стилистику мэтра, передать их тем, кто не смог посетить встречу.
О Петербурге
Я не испытываю какого-то большого, горького ностальгического чувства. Очень люблю этот город. Особенно когда, как сегодня, неожиданно зимой выглянуло солнышко и чистое, такое итальянское, небо. Это мой родной город. Я здесь встречаюсь со своим детством, юностью.
Не могу сказать, что я такой ленинградец-ленинградец: уже, даже страшно называть такие цифры, почти 60 лет живу в Москве. Конечно, она меня перемолола. Там прошли мои студенческие годы… И все же… Я когда-то сочинял стихи. Когда поступил в Щукинское театральное училище в Москве, написал такое четверостишие:
В каком-то хмельном, бесконечном бреду,
Какой-то бездомный, какой-то ничей,
Я, ленинградец, один бреду
Сквозь пестрое месиво москвичей.
О детстве в театральной семье
Родители, уезжая с ленинградским театром на гастроли, иногда меня брали с собой. Гастроли в Москве были подолгу, иногда по полгода. И я учился в Москве: жил в гостинице и там делал уроки.
Хотя здесь (в Ленинграде. — Прим. ред.) я прожил всего 16 лет, это были важные годы. У меня был правильный фундамент— очень хорошая семья. Я правильно выбрал себе родителей. Но и они, надо сказать, не ошиблись. Им также повезло и с моей сестрой.
В старом Большом драматическом театре еще под руководством Георгия Саныча Товстоногова, куда я ходил с малых ногтей, я видел гениальный букет из великих артистов. Когда я говорил: «Это лучший театр в стране», папа меня поправлял: «В Европе». На самом деле он лучший в мире. Совершенно фантастический. Будучи ребенком, я мало что понимал, но многое чувствовал. В театре не надо обязательно понимать — ты должен чувствовать.
О выборе профессии и сравнении с отцом
Я понял, что это (театр. — Прим. ред.) мое, только когда меня приняли в театральный институт. До этого я обманывал себя. Здесь (в Ленинграде. — Прим. ред.) учился в физико-математической школе при Ленинградском государственном университете. В ней были только 9‑е и 10‑е классы. Так как я хорошо учился, участвовал и побеждал в олимпиадах, я был допущен к конкурсу на поступление в эту школу, откуда была прямая дорога в университет. Местных в школе было всего несколько человек. Я ее окончил и даже поступал на биологический факультет в ЛГУ. Одновременно с этим я решил проверить себя, сыграть с собой в игру: поехал в Москву и попробовал поступить в Щукинское училище. И у меня как-то легко это получилось сделать. Видимо, потому что я себя обманул, убедив, что все равно буду поступать в ленинградский университет, а тут просто пробую силы, я совершенно не волновался. А когда меня приняли, понял, что нигде больше, кроме как тут, не хочу учиться.
Как только я решил учиться в Щукинском — всё! Началась моя мука отношений с профессией. В том числе из-за фамилии. Мой папа был самым любимым артистом всего Советского Союза. И когда у тебя та же фамилия, тебя обязательно с ним сравнивают.
Я и так самоед по природе своей, а тут еще фамилия такая. Вы же помните моего папу: он стройный, умный, красивый человек. Когда он играл своих монстров — это было чудо! Как он из красивого человека вдруг превращался в какого-то очередного своего уродца, а потом возвращал себе облик очаровательного артиста.
А я еще ничего не умел делать, был зажатый, но хотел быть лучше всех. Хотел, чтобы замечательные, маститые педагоги, когда играю на сцене в родном Щукинском училище, приползали ко мне на коленях и целовали руки и ноги за то, что я здесь учусь. И чтобы облака расходились, когда я выхожу на сцену. Чтобы прям солнышко светило мне. Это страшно говорить, но я максималист и самоед. Я получал хорошие оценки, но мне этого было мало. Я ужасно мучился, корил себя, все время сомневался: правильно ли я сделал, вступив на этот путь? Я все время задавал себе этот вопрос.
О важности удивления
Умение удивляться — это самое важное, как мне кажется, свойство живого человека. И особенно — артиста. Потому что любой персонаж, которого бы он ни играл, обязательно сталкивается на сцене, если это хорошая драматургия, с какими-то неожиданностями. Когда что-то ставлю или работаю со студентами как педагог, очень часто у находящихся на сцене спрашиваю: «А удивляться-то кто будет? Что вы не удивляетесь?» Отсутствие удивления свидетельствует о некотором духовном заболевании, отсутствии вопросов к миру, каком-то непорядке. Посмотрите на детей. Ребенок первый раз на улицу попал, только научился ходить — у него круглые глазки, поднятые брови. Вижу такое и думаю: «Господи, какое счастье! Вот как это не утратить?»
Беда в том, что мы привыкаем ко всему: к прекрасному, к ужасному. С одной стороны, ты так отвлекаешься. Потому что, если воспринимать все оголенными нервами, просто не выдержишь: такое количество страшного вокруг и ужасного. И мы броней покрываемся, чтобы сохраниться.
С другой стороны, броня все утолщается. Да так, что можно вообще перестать быть человеком, научиться быть равнодушным вообще ко всему. И мы уже перестали ужасаться и задавать вопросы. Потому что задавать вопросы — это сейчас очень опасное занятие. Можно пострадать и за них, и за удивление, и за выражение лица. Но тем не менее, мне кажется, очень важно оставаться живым… Я так часто произношу слово «удивление», что если когда-нибудь я бы как-то назвал свою методу [обучения], то «Школой удивления». Она в некотором смысле является способом остаться живым.
О вечном ученичестве
Я — ученик. Для записи всяких заметок я беру толстые тетрадки и пишу на них «Тетрадь ученика 4‑го класса Райкина Кости». По старой памяти я всегда в этом классе. Почему? Я всю профессиональную жизнь преподаю, но мне кажется, что хорош тот педагог, который не перестал быть учеником, может удивляться, чего-то не знать и сознаваться в этом. Искусство и театральное дело — это дорога без конца. Загадочная, таинственная вещь. И дурак тот, кто делает вид или, не дай бог, думает, что все знает. Чем больше я приобретаю какого-то опыта, тем больше понимаю, что очень мало знаю. Есть вещи, которыми мои студенты меня удивляют. Понимаете, меня всю жизнь учили, что так и вот так — нельзя, а они этого не знают и делают. И это вдруг получается хорошо. А я думаю: «Господи, а это, оказывается, можно».
Мои ученики, служащие в театре, — уже взрослые артисты, мастера. На сегодня они умеют и могут гораздо больше, чем я. Это уже закон возраста. Я уже не могу чего-то, что раньше мог. А они могут. И лучше, чем я раньше мог! Я смотрю и думаю: «Какие молодцы! Они лучше меня уже». И это горькая радость. Не могу сказать, что «чисто» радуюсь [за них]. Но все-таки я скорее хороший, чем плохой. Я не желаю им зла.
О себе и книге
Говорят, что это мемуары, но это не так. Здесь (в книге. — Прим. ред.) очень небольшая автобиографическая составляющая, но она мне дорога. Эта книга — мои размышления о том, что сегодня происходит с моими студентами и артистами, о театре, искусстве и отчасти об обществе. Вот этим она мне дорога. Есть там и рассуждения о моих любимых писателях, драматургах, артистах.
Я рассказываю о таких вещах, о которых мало кто решится говорить. Здесь очень сильное исповедническое начало. Мне кажется, что исповедь действует гораздо сильнее, чем проповедь. Как нам жить — все знают. И не живут так. А вот когда тебе кто-то искренне, откровенно рассказывает, как он живет со всеми своими буераками, болями и грехами, — это очень действует. Потому что ты понимаешь, что ты со своими грехами и тайнами не одинок.