Говорят, в каждой деревне есть место, которое обходят стороной даже смелые. Место, где земля помнит то, чему не стоит помнить. И если ты услышишь зов оттуда — не оборачивайся. Но главное... никогда, слышишь? НИКОГДА не пей из этого колодца, даже если умираешь от жажды.
Городская
Вероника терпеть не могла фразу «надо ехать корни искать».
В её картине мира корни были у деревьев, а у человека — паспорт, прописка и кредитная история. Всё остальное — пережитки прошлого.Но мать заболела. Не тяжело, но нудно, затяжно, с капризами и старческой тоской в глазах.
— Съезди в Красные Глины, — сказала она с кровати, глядя в потолок. — Дом наш старый там. Бабкин дом. Я там не была сорок лет. Ты не была никогда. А надо. Попрощаться надо.
— С кем попрощаться? — не поняла Вероника. — Дом — это стены. Стены не умирают.Мать только рукой махнула.Спорить с больным человеком Вероника не стала. Взяла отпуск за свой счет, загрузила в навигатор точку с названием «Красные Глины, урочище» и поехала.Навигатор вёл странно. Сначала по трассе, потом по грейдеру, потом по полю, а потом просто показал точку и написал: «Вы прибыли».Вероника вышла из машины и поняла, что «урочище» — это не просто слово. Это место, где когда-то была жизнь, а теперь её нет.Дома стояли. Но как-то неправильно. Покосившиеся, с пустыми глазницами окон, они смотрели на неё с укором. Заросшая травой улица уходила в никуда. Ни собак, ни людей, ни даже птиц.
— Красота, — сказала Вероника вслух, чтобы услышать свой голос. Голос прозвучал сиротливо.
Бабкин дом нашла сразу — крайний, у оврага. Дом как дом, бревенчатый, с резными наличниками, даже крыша не провалилась. На двери висел старый, проржавевший замок.
— И как я сюда зайду? — спросила Вероника у тишины.
И тут тишина ответила.
Где-то в глубине дома, за заколоченными окнами, скрипнула половица. Один раз. Потом второй.
Вероника замерла.
Третий скрип — ближе. Будто кто-то шел к двери изнутри.
— Бред, — сказала она и пошла искать, чем сбить замок.
Дом
Замок поддался с третьего удара тяжелым камнем. Дверь открылась с протяжным стоном, пахнуло сыростью, старой золой и ещё чем-то... сладковатым. Мёдом? Травами?
Внутри было почти темно, но свет из разбитого окна в горнице позволял разглядеть обстановку: стол, лавка, печь, иконы в углу. И пыль. Толстый слой пыли на всём.
Но на столе пыли не было.Ни одной пылинки.Стол был чистым. Будто кто-то вытирал его сегодня утром.
Вероника провела пальцем по столешнице — палец остался чистым. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще.
— Здесь кто-то есть? — крикнула она в полумрак. — Я родственница! Внучка Веры Ивановны!
Тишина. Густая, как кисель.
Она прошла в горницу. В углу висели старые фотографии в рамках. Люди в старинной одежде, серьёзные, смотрят в объектив так, будто видят сквозь время. На одной — молодая женщина в платке, с тяжёлым взглядом.Похожа на мать. И на саму Веронику.
— Бабушка? — спросила она у фото. И тут же одернула себя: — Вероника, прекрати разговаривать с портретами, ты взрослая женщина.
Она вышла во двор, чтобы взять из машины рюкзак с вещами. Ночёвка предстояла здесь — мать просила переночевать в доме, «передать привет предкам». Глупость, конечно, но для чистоты совести можно и перекантоваться одну ночь.
Во дворе она увидела колодец.
Старый, сруб из почерневших брёвен, крыша прогнила наполовину, ворот покосился. Но Веронику вдруг потянуло туда. Неодолимо. Будто кто-то позвал по имени — тихо, но настойчиво.Она подошла к срубу, заглянула внутрь.
Чернота. Глубина. И запах — сырой, древний, манящий.
А потом из глубины, со дна, кто-то посмотрел на неё.Вероника не увидела глаз. Она просто поняла, что там, внизу, кто-то есть. И этот кто-то смотрит на неё в упор.
Она отшатнулась, споткнулась о бревно и упала на спину, больно ударившись копчиком.
Над ней стояла тишина. И только ветер шевелил сухую траву.
— Всё, — сказала она вслух, поднимаясь. — Я схожу с ума. Жара, усталость, нервы. Сейчас я сяду в машину и уеду в город.
Она пошла к машине, села за руль, повернула ключ.Машина не завелась.Аккумулятор сел в ноль.
— Да как? — заорала Вероника в пустоту. — Я только новый поставила месяц назад!
Пустота не ответила. Пустота ждала.
Закат
Солнце садилось быстро, как это бывает только в глуши. Тени стали длинными, синими, почти осязаемыми.
Вероника сидела на крыльце, пила воду из бутылки и смотрела, как умирает день.Связи не было. Ни одного деления. Машина молчала. До ближайшего населённого пункта — километров тридцать по разбитой дороге. Пешком? В сумерках? По лесу?
Она решила заночевать. Утром разберётся.
В доме нашлись старые свечи, спички в жестяной коробке, даже сухари в стеклянной банке. Кто-то явно заботился об этом месте. Но кто? Дом сорок лет стоит заколоченным.Она затопила печь — дрова нашлись в сенях, сухие, аккуратно сложенные. Когда огонь разгорелся, стало почти уютно. Тени заплясали на стенах, и Вероника даже успокоилась немного.Она сидела на лавке, глядя на огонь, и не заметила, как задремала.
Разбудил её звук.Стук.Ритмичный, тяжёлый. Кто-то бил чем-то о дерево.
Вероника вскочила, прислушалась.
Стук доносился со двора. Оттуда, где колодец.Она подошла к окну, выглянула.Луна уже взошла — полная, огромная, неестественно яркая. В её свете двор был виден как днём. И колодец — старый, чёрный сруб. Рядом никого.Стук повторился. Из колодца.
Бум. Бум. Бум.
Будто кто-то внизу бил по стенам, пытаясь выбраться.
Вероника отпрянула от окна, зажмурилась.
— Это сон, — прошептала она. — Я сплю. Просто кошмар.
Она открыла глаза.
Стук прекратился.
В доме было тихо. Трещала печь, потрескивали свечи. Ничего страшного.
— Спать, — приказала она себе. — Утром всё будет нормально.
Она легла на лавку, подложив под голову рюкзак. Глаза слипались.
И тогда она услышала шёпот.Не в доме. В голове.
«Пей... пей из колодца... пей...»
Жажда
Вероника проснулась от дикой, нечеловеческой жажды.
Горело горло, язык распух, во рту было сухо, будто она неделю не пила. Вода в бутылке кончилась ещё вечером.Жажда была такой силы, что затмевала разум.Колодец.
Там вода. Холодная, свежая, живая.
Она встала и, не помня себя, пошла во двор.Луна светила всё так же ярко. Колодец ждал. Ворот, оказывается, был исправен — крутился легко, почти без скрипа. Ведро нашлось тут же, на срубе, новое, будто только что сделанное.Вероника бросила ведро вниз. Оно падало долго, очень долго, словно колодец был бездонным.
Наконец плеск. Она вытянула ведро — полное, тяжёлое. Вода в лунном свете казалась чёрной, как нефть, но пахла... мятой и мёдом.
«Пей» — шепнул голос в голове.Она поднесла ведро к губам.И замерла.Потому что увидела в воде отражение.Там, в чёрной глади, отражалась не она.Оттуда смотрела женщина. Молодая, красивая, в старинном кокошнике, с длинной русой косой. Она улыбалась и тянула руки вверх — к Веронике.Вероника закричала, отбросила ведро, упала на землю. Вода пролилась на траву и... зашипела. Трава под ней почернела и свернулась, будто обожжённая кислотой.
— Ах, какая невежливая, — раздался голос сзади.
Вероника обернулась.
У колодца стояла та самая женщина. Только теперь она была не в отражении, а наяву. Кокошник, белая рубаха, длинные рукава, тёмный сарафан. И глаза — чёрные, без зрачков, но с огоньками внутри.
— Ты кто? — выдохнула Вероника.
— Хозяйка, — улыбнулась женщина. — Этого места. Этого колодца. Этой воды. А ты кто такая, что мою воду пить собралась, да не выпила?
— Я... я внучка Веры Ивановны... я случайно...
— Внучка, значит, — женщина склонила голову, рассматривая Веронику с интересом. — Похожа. Такая же упрямая. Твоя бабка умная была. Не пила. А мать твоя пила. Чуть не утопилась потом.
— Что? — Вероника не верила своим ушам. — Мать? Здесь? Она никогда не...
— Была, — перебила Хозяйка. — Давно. Маленькой. Я её позвала, она пришла, напилась. Еле отходили потом, бабка твоя отмолила. А ты? Ты откуда знаешь, что остановилась?
Вероника не знала, что ответить. Она правда не понимала, почему в последний момент отдернула губы. Что-то внутри сказало «нет».
— Я... я боюсь темноты, — вдруг ляпнула она. — И воды боюсь. С детства. Утопленников боюсь.
Хозяйка рассмеялась — звонко, чисто, совсем не страшно.
— Ой, насмешила. Утопленников она боится. А я кто, по-твоему?
— Ты... ты утопленница?
— Я — утопленница, — кивнула Хозяйка. — И не одна. Нас тут много. На дне. Колодец этот старый, ещё языческий. Наши предки сюда дань бросали. Девок топили, чтоб урожай был. Меня первой утопили, за красоту. Чтоб земля родила. Родила? — она горько усмехнулась. — Родила. Да только я уйти не могу. Сто лет, двести, триста — сижу на дне, жду. Жду, кто испьёт и останется.
— Останется? — переспросила Вероника.
— Кто выпьет из моего колодца, тот мой навеки. Душа его ко мне на дно идёт. А тело по земле ходит, пустое. Как твоя мать чуть не стала пустой. Бабка твоя вовремя спохватилась, вытащила, отшептала. А ты, смотри-ка, сама устояла. Интересно.
Хозяйка подошла ближе. Вероника попятилась, упёрлась спиной в стену дома.
— Не бойся, — сказала Хозяйка тихо. — Я есть хочу, а не убить. Сто лет одна. Холодно. Темно. Скучно. Поговори со мной. Хоть до рассвета. А на рассвете уйду обратно. И ты уезжай завтра и не возвращайся. Никогда.
— Я... я не могу... — заикаясь, выдавила Вероника.
— Можешь. Сядь, слушай. Историю мою расскажу. А потом, если захочешь, расскажешь свою. Так и скоротаем ночь.
Исповедь
И Хозяйка рассказала.Как звали её Марьей, как была она самой красивой девкой на деревне, как посватался к ней купеческий сын, как радовалась она, как свадьбу играли.А потом была засуха. Год, другой, третий. Земля трескалась, скот дох, люди голодали. Старейшины решили: боги гневаются, требуют жертвы. Самой красивой девки.Мужа её уговорили, посулили золота, уважения, новую жену. Он согласился.Ночью пришли, связали, повезли к колодцу. Она кричала, молила, звала его — он стоял в стороне, смотрел в землю. Бросили. Вниз. В холод, в темноту, в смерть.
— Я захлебнулась не водой, — прошептала Марья. — Я захлебнулась предательством. Оно тяжелее камня. Оно на дно тянет, не отпускает. И теперь я тяну тех, кто пьёт. Не со зла. С тоски. Думаю, может, хоть кто-то разделит со мной эту тяжесть.
Вероника слушала и чувствовала, как по лицу текут слёзы.
— Это ужасно, — сказала она. — Это просто ужасно.
— Ужасно, — согласилась Марья. — А ты? Ты кого предала?
— Я? — Вероника опешила. — Никого. Я никого не предавала.
— Врёшь, — спокойно сказала Марья. — Все предавали. Хоть раз, хоть мелочь. Вспомни.И Вероника вспомнила.Как в школе не заступилась за подругу, которую травили. Испугалась, что сама станет изгоем. Как парня бросила, когда он заболел серьёзно — не захотела ухаживать, устала, ушла к другому. Как матери обещала приехать на Новый год и не приехала — работа, дела, подруги важнее оказались.Мелочи? Мелочи.
Но от этих мелочей вдруг стало холодно. Холоднее, чем от колодца.
— Видишь, — улыбнулась Марья. — Есть что вспомнить. Ты не злая, не плохая. Ты просто человек. А человек — он слабый. Предаёт, потому что боится. Ищет, кого утопить, чтобы самому не утонуть. Но это не выход.
— А что выход? — спросила Вероника.
— Не знаю, — вздохнула Марья. — Я триста лет ищу. Может, прощение? Может, если бы он пришёл, тот, первый, и попросил прощения — я бы отпустила. И себя, и его. А может, если бы я сама простила — тоже отпустила бы. Но не могу. Обида камнем на дне лежит.
Они проговорили до рассвета. О жизни, о смерти, о любви, о предательстве. Марья расспрашивала про новый мир, про город, про машины, про интернет — слушала, как ребёнок, открыв рот.
— Чудно, — качала она головой. — Люди научились летать, а предавать не разучились.
Когда небо на востоке начало светлеть, Марья поднялась.
— Пора, — сказала она. — Солнце встанет — я уйду. Спасибо тебе, внучка Веры Ивановны. Отогрела ты меня. Легче стало. Ты это... приезжай ещё. Не пить, а так — поговорить. Я не трону. Скучно мне.
Она шагнула к колодцу, обернулась.
— И матери скажи: я её простила. Пусть тоже простит себя. И ты себя прости. За всё. Пока не поздно.
И шагнула вниз.
Вероника подбежала к срубу, заглянула.
Чернота. Глубина. Тишина.
А потом со дна донеслось тихое, чуть слышное: «Спасибо».
Возвращение
Утром машина завелась с пол-оборота, будто ничего и не было.
Вероника села за руль, выехала из урочища и только на трассе позволила себе выдохнуть.
Дома она долго смотрела на мать, которая пила чай на кухне, смотрела телевизор и жаловалась на погоду.
— Мам, — сказала Вероника. — А ты была в Красных Глинах? В детстве?
Мать вздрогнула, чай расплескался.
— Откуда... откуда ты знаешь?
— Была, да? И пила из колодца?
Мать побелела, отставила чашку, долго молчала.
— Мне бабка запретила рассказывать. Сказала — забудь, как страшный сон. А я не забыла. Всю жизнь помню. Как пила, как потом тонула в себя самой, как бабка отчитывала. И лицо её... той женщины... она мне до сих пор снится.
— Она сказала, что прощает тебя, — тихо сказала Вероника. — И ты себя прости.
Мать заплакала. В первый раз на памяти Вероники — тихо, горько, по-стариковски.
— Откуда ты... откуда...
— Я с ней говорила, мам. Всю ночь. Она не злая. Она просто очень уставшая и одинокая.
Вечером они сидели на кухне, пили чай и молчали. Каждая о своём. Но молчание было тёплым. Прощающим.
Вероника ездит в Красные Глины каждый год.
Не пьёт из колодца. Садится на лавку рядом и рассказывает Марье новости. Про город, про маму, про работу, про парня, с которым встречается.
Иногда ей кажется, что из колодца доносится тихий, чуть слышный смех.
— Скучаешь? — спрашивает Вероника.
— Скучаю, — шелестит в ответ.
— Я приеду ещё.
— Жду.
И уезжает с лёгким сердцем.
Потому что знает: самое страшное — не колодец. Не тьма. Не смерть.
Самое страшное — это жить с камнем на дне души.
А если камень разделить с кем-то — он становится легче. А если простить — превращается в песок. И вода уносит его.
Вода уносит всё.
Даже самую чёрную обиду.
А у вас есть свой «колодец»? То, что тянет на дно, но вы никак не можете отпустить?
Подписывайтесь на «Физику души», здесь даже тьма становится чуточку светлее.