Саше Ельцову приснилось, что его хоронят. Не "плохой сон". Не "кошмар". Сон был такой, что утром язык не поворачивается сказать: "приснилось".
Он лежал на спине и не мог пошевелиться. Не от ужаса — просто тело было уже не его. Руки сложены на груди, пальцы холодные, как чужие. Под спиной — доски. Сверху — крышка, близко, будто темнота имеет вес. И запах. Сырая земля. Глина. Мокрая трава. Наверху переговаривались коротко, по делу, как на кладбище и разговаривают, чтобы не раскиснуть:
— Ровней держи…
— Давай…
— Не урони.
Гроб качнулся. Стало глубже. Воздух стал тяжёлым, как из погреба. Потом первый ком земли ударил по крышке: туп. Второй: туп. Третий — уже не звук. Уже факт. Холод пошёл снизу вверх — не вокруг, а внутрь. Как будто землю кладут прямо под кожу. Саша попытался закричать — и вместо крика вышел мокрый воздух, вязкий, как сырость.
Он проснулся резко. Сел на кровати, весь мокрый, будто его реально вытянули из ямы и бросили обратно. За окном было серо. В деревне уже слышались голоса, хлопали двери машин. Кто-то кашлял, кто-то матерился вполголоса. Саша сидел и пытался вытрясти сон из головы, как воду из ушей. Но сон не вытряхивался. Он держался, как глина.
— Бред какой — его передернуло и он нахмурился.
— Фантазия, видимо, разыгралась от всего этого... - начал приходить в себя Саша.
Сегодня хоронили Колю Шепелева. Коля был его другом детства: вместе в школу, вместе на речку, вместе по первости в драки. Потом каждый по своим делам, но "свой" — это навсегда.
Он оделся и пошёл на кладбище. И уже на улице его накрыло странным ощущением: будто он это уже видел и даже... ощущал. Не "похожее". А именно это. Та же сырость под ногами. Та же серая полоска неба. Те же голоса — даже фразы те же, как на повторе.
— Ну что… вот так…
— Держись…
— Жизнь такая…
У ворот кладбища Саша увидел Лёху Вдовина и по привычке кивнул:
— Лёх, здорово.
Лёха на секунду замер, будто не понял, откуда голос. Потом кивнул — но как будто не Саше, а в пустоту рядом. И сразу отвёл взгляд.
Саша решил: горе, усталость, в голове каша. На похоронах люди вообще странные. Народ стоял плотной группой. Гроб опускали ровно, аккуратно. Мужики работали быстро — без суеты, без пафоса. Саша смотрел и чувствовал, что знает всё наперёд. До секунды. Вот сейчас натянутся ремни. Вот сейчас кто-то скажет "давай". Вот сейчас будет первый ком.
Туп. Второй - туп...третий - туп.
Сашу качнуло. Он машинально сунул руки в карманы — и почувствовал пальцами шершавое, как песок. Вытащил ладонь. Под ногтями была глина. Тёмная, мокрая, тяжёлая. Не "грязь с дороги". Не "в земле поковырялся". А именно кладбищенская, липкая глина, которую потом вымываешь долго и всё равно кажется, что она где-то осталась. Он соскрёб ногтем — она не отвалилась сразу. Сидела плотно.
"Сон наложился", — сказал он себе. "Накрутил".
Похоронили. Помолчали. Кто-то перекрестился. Кто-то сказал: "пусть земля будет пухом" — так, будто отрабатывал обязанность.
И пошли к выходу.
Разговоры были тихие, вязкие, будто слова тоже не хотели подниматься с земли.
— Эх… — выдохнула тётка в платке. — Молодёжь пошла… умирают, как мухи.
— Да какая молодёжь… — ответил мужик с серыми усами. — Коля-то ещё пацан был.
Чуть впереди две женщины переговаривались
— Два дня назад одного похоронили…
— Тсс… — одёрнула вторая. — Не сейчас.
— А что "не сейчас-то"? Опять сегодня… как по расписанию.
Кто-то сплюнул в сторону.
— Ненормально это. Раньше старики уходили. А сейчас…
— Сейчас как будто выбирают, — тихо ответил другой. И сразу осёкся, будто понял, что сказал лишнее.
Саша шёл рядом и делал вид, что просто молчит. Что так и надо. Что ему не холодно внутри.
По дороге он мельком увидел справа свежую могилу. Земля ровная, аккуратная. Венок новый. Табличка белая, чистая — будто только принесли. Он попытался прочитать имя, но люди уже выходили, и неловко было останавливаться. Он успел заметить только, что на табличке две даты, и вторая— слишком близкая. Не "год назад". Не "давно".
"Потом гляну", — подумал он. Но уже понимал, что не глянет.
Поминали у тёти Нади. У дома дымил мангал, и музыка играла тихо — не весёлая, просто чтобы не было тишины. Тётя Надя махнула рукой и сказала громче, чем надо:
— Давайте в дом… холодно на улице.
И кто-то из мужиков пробормотал себе под нос:
— Холодно… да. Холодно сейчас всем стало.
В доме было тепло и душно. Пахло супом, хлебом, мокрыми куртками. Люди наливали, ели, говорили — но Саша вдруг начал замечать одну вещь: с ним никто не разговаривал напрямую. Его не перебивали — его обходили.
Словно он был не человеком, а предметом, который лучше не трогать. Он сел с краю. Не лез. Не спрашивал. Думал: ну, похороны, у каждого своё горе, всем не до него.
Но через пару минут уловил шёпот за спиной:
— Чашки ему не ставьте…
— Тише ты…
Он повернул голову — на него не смотрели. Смотрели мимо.
В какой-то момент Саша встал налить воды. И услышал, как кто-то сказал спокойно, почти обыденно:
— Опять… ну сколько можно…
— Да я тебе говорю: два дня назад одного похоронили, теперь вот сегодня опять. Молодые…
Саша прошёл в комнату, где обычно ставят фото покойного — рюмку, хлеб, свечку. Там и стояла фотография Коли: с рыбалки, улыбка живая, глаза нормальные. От этого стало ещё хуже. Рядом, на том же столике, лежала вторая фотография. Саша сначала не понял, что видит. Мозг как будто отказался принять. Потому что на фото был он. Свежая распечатка. Его лицо. Его куртка. Даже взгляд — тот самый, слегка усталый, как будто снимали наспех. Рядом — рюмка, хлеб, свечка.
И маленькая белая полоска бумаги с кривой надписью ручкой:
"Ельцов Александр" и дата - позавчера.
Саша стоял и чувствовал, как в голове становится пусто.
— Это что… — выдохнул он. — Это чей прикол?
За спиной кто-то кашлянул. Потом очень тихо, будто не ему, а себе:
— Не называй это так…
Саша посмотрел на людей в дверях.
Они стояли спокойно. Не в панике. Не в ужасе. Спокойно, как стоят люди, которые уже всё сделали правильно и теперь ждут, когда проблема сама перестанет сопротивляться.
Тётя Надя не смотрела ему в глаза. Смотрела куда-то в район пола. И сказала — будто извиняясь, будто оправдываясь перед кем-то невидимым:
— Саша… тебя… два дня назад схоронили.
Потом добавила тихо, почти шёпотом:
— Мы думали, всё… как надо.
Саша резко опустил взгляд на свои руки. Под ногтями всё ещё была глина. И в этот момент он вспомнил сон — не как сон, а как память. Первые комья по крышке. Холод досок. Сырость в горле. Не "приснилось".
— Где… — сказал он сухо. — Где я был?
Старик с седыми бровями, не глядя на него, пробормотал устало:
— На кладбище… возле Коли. С утра нашли. Замёрз, говорят… упал…
И замолчал, как будто дальше говорить нельзя. Как будто дальше — уже не для живых ушей.
Саша отступил на шаг. И услышал за спиной шёпот — тихий, но отчётливый:
— Зачем он встал?..
Пауза.
— Мы же его уже опустили.
Люди смотрели на него спокойно. И вот это было страшнее всего. Не крики. Не истерика. Не "призрак". А спокойная уверенность: мир уже поставил точку — и теперь ему просто надо вернуться туда, где ему место.
Саша сделал ещё шаг назад. Повернулся к выходу. И увидел, как тётя Надя смотрит на него — не как на живого. А как на человека, который перепутал дату в приглашении и пришёл не в тот мир.
Она тихо, почти шёпотом сказала — вроде как себе, но так, чтобы он услышал:
— Господи… опять лишний…