Бейтман-Хаус — это не просто великолепная усадьба XVII века, затерянная в живописных холмах Сассекса, но и место, где оживает история английской литературы. На протяжении тридцати лет этот дом служил тихим пристанищем и неиссякаемым источником вдохновения для Редьярда Киплинга, автора знаменитой «Книги джунглей». Окруженное пышными садами и наполненное личными вещами писателя, поместье сохранило ту уникальную атмосферу уединения и уюта, которая позволила мастеру создать свои самые значимые поздние произведения.
Неделя в Восточном Сассексе пролетела как в тумане, сотканном из цифр и бесконечных строк отчетов. Я не поднимала головы от бумаг: заполняла таблицы, сопоставляла данные, анализировала — и снова возвращалась к таблицам. Моим миром стала тесная каморка с низкими, давящими потолками. Впрочем, чему удивляться? Контора ютилась в здании, чей фундамент помнил события трехвековой давности.
Но вот, наконец, наступил долгожданный выходной — первый за всю командировку в Бурвош. Эта деревня, пропитанная духом старины, когда-то расцвела благодаря торговле. Тогда, в 1252 году король Генрих III даровал ей право проводить еженедельные ярмарки, и с тех пор время здесь словно замедлило свой бег.
С наслаждением я опустилась в кресло арендованного автомобиля. Левое плечо невольно сжималось от неуверенности — непривычный правый руль заставлял нервничать, но звук заведенного мотора обещал свободу. Я тронулась в путь. Машина мягко катилась по уединенной, почти безлюдной улочке, но мои мысли летели гораздо быстрее.
Душой я уже была там, у цели своего путешествия — в доме, который в 1634 году возвел торговец железом Джон Бриттен. Судьба этого места была удивительной. В 1902 году, когда старые стены уже начали сдаваться под неумолимым гнетом времени и дом пребывал в плачевном состоянии, его разглядел человек с острым взором и великим воображением — Джозеф Редьярд Киплинг.
Английский писатель, поэт и неутомимый путешественник, он влюбился в это поместье. Покупка была поистине королевским жестом. Киплинг отдал за него умопомрачительные 9300 фунтов. В эпоху, когда средний годовой заработок едва переваливал за 80 фунтов, такая сумма казалась фантастической. Даже для самого Киплинга, находившегося на пике успеха и зарабатывавшего около 5000 фунтов в год, это приобретение было роскошью, граничащей с безумством.
Но, поворачивая руль и вглядываясь в сассекские пейзажи, я понимала его. Ради того, чтобы обрести свой причал в истории, не жаль было никаких сокровищ мира.
Едва я открыла дверцу автомобиля, как Сассекс обнял меня прохладным, напоенным ароматами трав воздухом, и в ту же секунду стало ясно: у Киплинга не было шансов не влюбиться в Бейтман-Хаус. Это не просто поместье, это сокровенный, тихий уголок Англии, где время, кажется, запуталось в кронах старых деревьев. Волнистые линии холмов, уходящие за горизонт, воскрешают в памяти те сонные, безмятежные дни, которые, казалось, навсегда канули в прошлое. Здесь всё пропитано тонкой, светлой меланхолией — она в камне стен, в шуме листвы, в самом цвете неба.
Неслышно, словно призрак самого дома, ко мне приблизился служитель дома-музея Киплинга. С безупречной вежливостью и едва уловимой гордостью в голосе он предлагает провести меня внутрь.
— Знаете, — произносит он так доверительно, будто сообщает важную новость, — у нас всё сохранено именно так, как было при хозяевах. Дом живет своей жизнью. К сожалению, вы приехали в тот час, когда вся семья в полном составе отбыла на званый обед в соседнее поместье.
Я не глупая женщина. Мне прекрасно известно, что земной путь Джозефа Редьярда Киплинга оборвался в холодном январе 1936 года. Но эта игра, предложенная сотрудником музея, отозвалась во мне глубокой благодарностью. Я приняла её с трепетом, позволив обмануть самою себя тем, что хозяин пол часа назад вышел за порог.
Внутри дом дышал. Каждая мелочь, каждый предмет мебели стояли на своих местах, застыв в ожидании возвращения владельцев. Здесь всё еще витал дух ускользающей эдвардианской эпохи — странное, волнующее сочетание элегантности и неопределенности. В уютных комнатах незримо присутствовала та самая печаль, что легла тенью на поколение, пережившее Великую войну.
Это было странное, почти мистическое чувство. Романтика старой Англии здесь переплеталась с личной драмой поэта, создавая атмосферу настолько плотную, что её, казалось, можно было коснуться рукой. Бейтманс не был музеем — он был домом, который стойко продолжал ждать тех, кого успел полюбить.
Мой тихий спутник, словно боясь вспугнуть воцарившуюся тишину, шепотом поведал мне, что дух этого дома был возвращен его законной наследницей. Хотя после смерти писателя семейная мебель была передана на хранение, дочь Киплинга, Элси, сделала всё, чтобы эти вещи вернулись в родные стены.
Киплинг, когда-то бережно восстанавливавший Бейтманс, желал, чтобы интерьеры пели в унисон с возрастом самого дома. Поэтому здесь царит эстетика XVII века: темная, массивная мебель из тяжелого дуба кажется естественным продолжением стен. В этой суровости есть особая, благородная красота. Каждая комната здесь — не просто пространство, а глава в книге жизни, которую можно читать бесконечно.
Мы медленно входим в главный зал, обшитый деревянными панелями. Здесь стоит величественный письменный стол — свидетель деловой жизни поместья. Когда-то за ним кропотливо считали и выплачивали жалованье работникам.
Рядом притаилось крошечное, почти шпионское окошко, через которое проницательная миссис Киплинг незаметно изучала визитеров, прежде чем впустить их в дом. В тени замерли старинные часы — одни из старейших действующих механизмов в коллекции Национального фонда. Их мерное тиканье кажется пульсом самого времени.
Однако столовая, без сомнения, — жемчужина этой коллекции. Она напоминает раскрытый сундук с сокровищами. Стены здесь украшены уникальными кожаными обоями, датированными началом XVIII века. Роскошное покрытие из серебряного листа, на котором расцветает диковинная листва и поют экзотические птицы, создает неземной эффект.
Легко представить, как в холодную, глухую ночь, когда комнату наполнял лишь трепет свечей, эти стены оживали, отражая свет и сияя, словно чистое золото, превращая обычный ужин в магический ритуал.
Но самое сокровенное ждало меня на верхнем этаже.
Здесь расположен кабинет — святая святых. Стены, до потолка заставленные книгами, хранят мудрость веков, а рабочий стол, заваленный бумагами в творческом беспорядке, создает иллюзию, что хозяин лишь на минуту отлучился за новой порцией чернил.
В выставочной комнате за стеклом замерли осколки семейного счастья и боли:
- Фотографии детей — Элси, Джона и маленькой Джозефины, чья жизнь оборвалась в семь лет;
- Старая пишущая машинка, помнящая стук клавиш великих произведений;
- Потрепанная кукла и чертежи садов, соседствующие с книгой почетных гостей.
И повсюду — тени его индийского прошлого. Латунная рыба из Дели, мерцающая в полумраке, шелковые драпировки и терракотовый лик Ганеши. Эти безмолвные свидетели восточной юности Киплинга привносят в чистокровный английский дом пряный аромат Индии, напоминая о том, как тесно переплелись в его судьбе два таких разных мира.
Оставив позади уютную тишину комнат, я и мой верный спутник вышли под открытое небо. Переступить порог Бейтманса — значит попасть в объятия Хай Уилд, края исключительной, почти первозданной красоты. Поместье раскинулось на триста акров, и этот ландшафт дошел до нас практически неизменным. Именно здесь, среди этих холмов и лесов, Киплинг черпал свое вдохновение. Сама земля Бейтманса стала живой декорацией для его бессмертных строк.
Сады, окружающие дом, занимают двенадцать акров и кажутся ожившим полотном импрессиониста. Едва ступив на дорожку, я оказалась во власти ароматов и красок. Июньское солнце ласкает головки душистого горошка, нежные лепестки клематиса и золотистые диски рудбекии, которые мерно покачиваются в такт ветру. Сквозь ажурные арки перголы проглядывает высокое сассекское небо, а в стороне притаился уединенный шелковичный сад, обнесенный изгородью.
Миновав безупречные, по-английски строгие газоны у входа, я замерла перед прудом. Его гладь, украшенная кувшинками, и строгие линии берегов неуловимо напоминали классические итальянские водные сады. Совсем рядом благоухал розарий, который великий писатель спроектировал лично, вкладывая в каждый изгиб тропинки свою любовь к этому месту. У входа меня встретили двое старых знакомых — бронзовые фигуры мальчика и девочки в якобинских костюмах. Заказанные когда-то самим Киплингом, эти веселые изваяния словно охраняют вечное детство, застывшее в этом саду.
После размеренной прогулки вдоль лилий я шагнула под свод очередной арки и мгновенно перенеслась в совершенно иной мир. Это были дикие сады — царство хаотичной, почти мятежной романтики. Здесь природа кажется нетронутой, хотя за этой благородной «неопрятностью» стоят часы кропотливого труда садовников. Весной здесь первыми просыпаются подснежники и нарциссы, позже их сменяют причудливые рябчики-фритиллярии, нежное цветение сакуры и пышные облака рододендронов с дурманящим ароматом азалий.
И вдруг, в самой глубине этой зеленой симфонии, передо мной предстала старая мельница. Построенная еще в 1750 году и бережно восстановленная десятилетия назад, она казалась сердцем поместья. В её крошечном садике, залитом светом, весело и деловито жужжали пчелы, собирая нектар с полевых цветов.
Здесь, у воды, окончательно исчезает чувство времени. Глядя на мерное вращение колеса, я кожей почувствовала ту самую гармонию, ради которой изнуренный трудами писатель когда-то отдал всё, что имел, лишь бы назвать этот уголок земли своим домом.
Мое сказочное погружение в мир Бейтман-Хауса близилось к финалу. Мой верный спутник, ни на мгновение не оставлявший меня в одиночестве, напоследок заговорил о судьбе последнего владельца дома. В его устах сухие биографические справки оживали, превращаясь в захватывающее и печальное сказание.
Он рассказывал о том, как в 1865 году в далеком знойном Бомбее родился мальчик, чье детство было прервано в пять лет — его отправили в Англию, в холодные стены пансиона, где начался долгий и безрадостный период учебы. Лишь в 1882 году он вновь вдохнул воздух Индии, работая в местных газетах и робко пробуя перо. А затем, в 1889-м, начался его великий путь: Рангун, Сингапур, Гонконг, Япония и Америка, где судьба свела его с самим Марком Твеном, прежде чем он окончательно бросил якорь в туманном Лондоне.
Я слушала как завороженная, и перед моим внутренним взором, словно в старинном кинематографе, одна сцена из жизни писателя сменялась другой.
Вот я вижу сияющую молодую пару. 1892 год, они медленно и чинно приближаются к алтарю, чтобы произнести заветное «да». Но внезапно идиллия рушится — 1896 год, уродливая тень семейного конфликта в Америке нарушает покой, я почти слышу нервный стук крышек чемоданов и вижу спешное бегство обратно в Англию.
Картина вновь меняется, и сердце сжимается от боли. 1899 год. Мистер и миссис Киплинг, убитые горем, склонились над крошечным гробом — их старшая дочь, семилетняя Жозефина, покинула их навсегда. Проходит шестнадцать лет, и судьба наносит новый удар. 1915 год, кровавая битва при Лоосе забирает их единственного сына, Джона.
Наконец, перед моими глазами проходит нескончаемый, скорбный поток людей. Это Англия провожает в последний путь самого мастера. А спустя три года, так же тихо и незаметно, за ним уходит его верная спутница, хранительница этого очага — Кэролайн Старр Балестиер Киплинг.
Погруженная в эти тяжелые, но светлые мысли, я медленно вела автомобиль по направлению к отелю. Вечерний Бурвош окутывал меня своим спокойствием, как вдруг я почувствовала на себе чей-то пристальный, пронизывающий взгляд.
Нога невольно нажала на педаль тормоза. Недалеко от дороги сидел сам Киплинг, хотя и отлитый из бронзы, благодаря стараниям Виктории Аткинсон. В сумерках глаза скульптуры казались живыми — удивительно проницательные, мудрые и немного усталые, они смотрели прямо в мою душу. Уж вы мне поверьте, в тот миг мне показалось, что хозяин Бейтман-Хауса вышел на прогулку лишь для того, чтобы проводить свою гостью взглядом человека, который познал все тайны этого мира, но сохранил верность своему дому.
Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии. Делитесь с друзьями. Помните, я пишу только для Вас.