К 2032 году российской экономике потребуется около 12 миллионов человек — цифра, прозвучавшая из уст вице премьера Татьяны Голиковой, выглядит как мобилизационный приказ для целой страны, хотя за этим числом скрывается не грандиозный рывок, не индустриальный взлёт и не технологический прорыв, а куда более прозаичная и тревожная реальность: необходимость заменить тех, кто уходит на пенсию, потому что поколение 1960 х, многочисленное, плотное, рождённое в эпоху демографического подъёма, покидает рынок труда, а на его место выходит поколение начала 2000 х — редкое, сжатое, сформированное в годы провала рождаемости, и эта демографическая воронка теперь затягивает в себя экономику.
Безработица просела до трёх процентов — показатель, который в любой другой ситуации можно было бы повесить на доску почёта как символ стабильности, но в нынешних условиях он означает почти полное отсутствие свободных рук, потому что резерв исчерпан, людей больше нет, а вакансии множатся, особенно в промышленности, строительстве, транспорте, агросекторе, где станки, краны и комбайны стоят не из за отсутствия заказов, а из за отсутствия тех, кто должен ими управлять, и работодатели уже не просто ищут сотрудников, а вступают в жёсткую конкуренцию, переманивают, повышают зарплаты, перекупают специалистов друг у друга, разгоняя локальные кадровые войны.
Ситуацию перекраивает и оборонно промышленный комплекс, который, получив щедрое финансирование, вытягивает к себе квалифицированных рабочих и инженеров более высокими окладами, тем самым оголяя гражданские отрасли, где образуются вторичные пустоты, и если раньше не хватало просто людей, то теперь не хватает именно тех, кто умеет работать руками и головой одновременно, потому что они уходят туда, где платят больше и гарантируют стабильность.
На этом фоне самый быстрый и удобный для бизнеса ответ выглядит предельно прагматично: массовое привлечение трудовых мигрантов, потому что десять относительно дешёвых работников сегодня обходятся проще, чем один дорогостоящий проект по автоматизации, чем долгий цикл внедрения роботов, чем обучение и удержание высокооплачиваемых инженеров, и эта арифметика работает безотказно, позволяя годами откладывать технологическую перестройку, расширяя штат вместо того, чтобы менять саму логику производства.
Проблема лишь в том, что пока мир наращивает плотность роботизации — Южная Корея перевалила за тысячу роботов на десять тысяч работников, Германия уверенно держится за четыреста, Китай давно ушёл за триста, — российская промышленность балансирует на уровне шести десяти, и при такой разнице разговоры о технологическом суверенитете начинают звучать как декларация намерений без материальной базы, потому что робот требует инфраструктуры, капитала, инженеров и долгих инвестиций, тогда как человек с патентом требует лишь зарплаты и общежития.
В обсуждении заветных 12 миллионов почти не звучит вопрос о том, какую часть этой потребности можно закрыть за счёт роста производительности, цифровизации, оптимизации процессов, потому что если дефицит связан с замещением уходящих поколений, то логично было бы сначала пересобрать сами процессы, оценить, где ручной труд устарел, где можно внедрить автоматические линии, где заменить бумажный документооборот алгоритмами, и только потом считать, сколько людей действительно необходимо, однако ставка по прежнему делается на количественное расширение.
Возникает перекос, который критики описывают формулой «приватизация доходов — национализация расходов», потому что выгоду от дешёвой рабочей силы получают конкретные компании, а сопутствующие социальные издержки — медицина, образование, инфраструктура, правопорядок — распределяются на всех через бюджет, и в этом балансе общество не всегда оказывается в выигрыше, особенно если производительность остаётся низкой, а добавленная стоимость не растёт.
Цифра в 12 миллионов — это фактически масштаб демографической ямы, которую нужно закрыть, чтобы экономика не начала проседать. Но простое увеличение числа работников не означает рост эффективности. Экономика будущего измеряется не количеством занятых, а тем, сколько производит каждый человек, каким уровнем технологий, энергии и автоматизации обладает страна. Если не сделать ставку на модернизацию, расширение штата лишь закрепит старую модель без реального развития.
Роботизация при этом ставит другой вопрос — кому достанется выгода от роста эффективности. Если прибыль от автоматизации получат только собственники, а высвобожденные работники окажутся вне игры, технологический прогресс усилит социальное неравенство.