Знойное самарское утро конца XIX века встречало город густой смесью запахов: пыль от бесчисленных обозов с зерном поднималась к небу и смешивалась с жирным дымом пароходных труб на Волге. Хлебная площадь, главный нерв губернского города, была забита до отказа - возы с пшеницей и рожью стояли так плотно, что между ними с трудом протискивались лошади, грузчики и вечно спешащие приказчики. Казалось, сам воздух здесь звенел от говора тысяч голосов и позвякивания монет. Но было в этом деловом аду одно чудовищное противоречие: сердце всей торговли билось вовсе не в банкирских конторах и не в присутственных местах, а в пропахшем щами и дешевым табаком трактире с неблагозвучным названием «Ревель».
Именно здесь, за столами, навеки впитавшими жир и разлитое пиво, среди гомона, чада и снующих с чайниками половых, вершились судьбы зернового рынка огромной страны. История сохранила удивительный факт: император Александр II еще в 1869 году даровал Самаре право на собственную хлебную биржу. Высочайший Указ был подписан, но самарское купечество, народ основательный, себе на уме, словно примерялось к этой идее почти четверть века. Пока они раскачивались, товарообороты росли как на дрожжах. Миллионы пудов отборного зерна, сотни тысяч рублей чистой прибыли - все это проходило через руки посредников, которых в народе метко окрестили «мартышками» за их вертлявость и умение ловко обвести вокруг пальца.
Эти дельцы чувствовали себя в прокуренном «Ревеле» как рыба в воде, но за удобство привычного места купечеству приходилось платить унизительную цену. Цивилизованный торг здесь соседствовал с откровенным мошенничеством, а истории о липовых векселях, подлогах и разоренных доверчивых негоциантах передавались из уст в уста, обрастая леденящими душу подробностями. Купец первой гильдии, привыкший ворочать миллионами, чувствовал себя беспомощным перед ловким аферистом в прокуренном зале, где закон был лишь отдаленным понятием. Антураж заведения, где запах перегара мешался с запахом больших денег, перестал соответствовать масштабу личностей и капиталов, собиравшихся под его низкими потолками. Это было унизительно до невозможности. Это было ненадежно до крайности. И это, наконец, било по карману сильнее любых неурожаев.
Чаша терпения переполнилась окончательно. Уставшие от хаоса и циничного обмана, самарские предприниматели осознали со всей очевидностью: дальше жить по старинке нельзя. Им требовался не просто зал для переговоров, а настоящий Дворец Торговли. Место, где царил бы не дутый авторитет трактирного завсегдатая, а писаный закон, где слово купца ценилось бы на вес золота, а сама архитектура внушала бы благоговение перед делом. Место, способное защитить их от пронырливых «мартышек» и стать зримым символом новой, цивилизованной эпохи.
И день этот настал 8 марта 1893 года. В собрании, где участвовали двести двадцать четыре местных торговых туза и сотня уполномоченных представителей иногородних фирм, решение вынесли единогласно и без лишних колебаний: Бирже - быть! Секретарь собрания, стараясь сохранить торжественность момента, вывел в протоколе: «Местная торговопромышленность несомненно нуждается в этом учреждении...». За этими казенными словами скрывалось огромное облегчение людей, уставших от средневековых методов ведения дел и жаждавших наконец приобщиться к настоящей, европейской деловой культуре.
Торжественное решение о создании биржи было лишь половиной дела. В тот же день, восьмого марта, вечером, когда за окнами трактиров уже зажигали керосиновые лампы, разгорелись нешуточные страсти. Выборы первого Биржевого комитета обещали стать жаркой схваткой, ведь на кону стоял не просто почетный титул, а реальная власть над финансовыми потоками всей губернии.
Дебаты кипели такие, что приказчики, ожидавшие хозяев в коридорах, только головами качали - никогда еще самарское купечество не делило сферы влияния так яростно и открыто. Голоса звучали то угрожающе, то примирительно, то снова взрывались негодованием, когда речь заходила о кандидатурах. В конце концов, когда страсти немного поутихли, председателем биржевого комитета избрали фигуру весомую и авторитетную - пароходовладельца Федора Гавриловича Углова. Человек, чьи суда бороздили Волгу от Рыбинска до Астрахани, лучше других понимал, что такое системный подход и дисциплина.
Рядом с Угловым в первом составе комитета оказались люди не просто богатые, но и по-настоящему просвещенные. Потомственный дворянин Николай Дмитриевич Батюшков, например, был известен в городе не столько торговыми оборотами, сколько неуемной благотворительностью и странной для купеческой среды страстью к здоровому образу жизни - он пропагандировал гимнастику и обливание холодной водой, чем изрядно удивлял степенных бородачей. А купец А.Н. Шадрин, доверенное лицо самого Петра Владимировича Алабина и личный друг магната Шихобалова, представлял в комитете интересы тех самых «старых денег», без поддержки которых любые начинания остались бы пустым звуком.
Едва успев принять полномочия, новый комитет с головой погрузился в рутину, без которой невозможен никакой храм торговли. Первым делом установили плату за вход и ежегодные взносы - вопрос щепетильный, ведь деньги любят счет, а купцы не привыкли платить просто так, даже за красивые интерьеры. Затем, оглядевшись по сторонам, поняли: строить свой дворец с нуля долго и накладно. Значит, нужно искать временное пристанище, где можно развернуться уже сейчас.
Взгляд комитетских уполномоченных упал на здание «воксала» в Лишином саду, который к тому времени уже успели переименовать в Александровский в честь покойного императора. «Воксалами» в те годы называли вовсе не железнодорожные станции, а увеселительные заведения с концертными залами и ресторанами - этакий гибрид клуба и курорта. Городская Дума пошла навстречу и в декабре 1893 года здание арендовали для заседаний. Оставалась самая малость - освятить начинание.
Протоиерей Спасо-Вознесенского кафедрального собора отец Лаврентий получил официальное приглашение, составленное с той витиеватой почтительностью, на которую было так гораздо прошлое столетие: «Городская Управа имеет честь покорно просить Ваше Высокоблаговоление пожаловать к 1 часу дня в помещение бывшего воксала Александровского сада для служения молебна». И вскоре под сводами бывшего увеселительного заведения, где еще недавно гремела музыка и кружились пары, поплыл строгий запах ладана и зазвучали слова благодарственного молебна. Биржа начала свою официальную жизнь, но главные события были еще впереди.
Биржевой комитет оказался на удивление деятельным. Буквально с первых недель работы заработали основные комиссии: экспертная, арбитражная, котировальная и железнодорожная. Но главной, конечно, стала комиссия по упорядочению хлебной торговли - та самая, ради которой всю эту затею и затевали. Купцы, еще недавно чувствовавшие себя беспомощными перед трактирным произволом, взялись за составление правил с той въедливой дотошностью, на которую способен только русский негоциант, уставший от собственной безалаберности.
Согласно выработанному своду правил, любая самодеятельность в хлебной торговле решительно запрещалась. Отныне торги открывались только после поднятия флага на Хлебной площади - церемония эта происходила затемно, задолго до того, как обыватели начинали потягиваться в своих перинах. Зимой, с ноября по январь, флаг взлетал вверх в семь утра, когда ночь еще цеплялась за крыши домов. Весной, с февраля по апрель - в шесть. Летом, в самую горячую страдную пору, торговлю начинали вообще в четыре часа утра, и только к осени время сдвигалось к более приличным пяти.
Вся торговля отныне замыкалась в границах Хлебной площади, и никакие сделки на стороне не признавались законными. Возы с зерном больше не толпились в беспорядке - их расставляли строго по сортам и видам хлебов, словно солдат на плацу. За порядком следил специально нанятый староста, фигура одновременно уважаемая и грозная, способная одним взглядом прекратить начинающуюся ссору.
Новые правила оказались настолько удобными, что слух о них быстро разнесся по городу. Торговцы Троицкого рынка, наслышанные о биржевых порядках, собрались на сходке и, недолго думая, позаимствовали опыт коллег целиком - тоже наняли себе старосту и зажили по-новому. А обороты биржи росли с головокружительной быстротой. Народная мудрость насчет долгого запрягания и быстрой езды подтвердилась полностью: за первые три года работы объемы частных торговцев увеличились в пять раз. Сделки на сотни тысяч рублей стали обыденностью, а месячные обороты исчислялись уже миллионами.
В тесных пока еще помещениях «воксала» кипела настоящая деловая жизнь. Здесь не только заключали сделки, но и вели скрупулезное делопроизводство, хранили векселя и акты, оформляли бумаги. Нотариусы, приглашенные из лучших юридических контор, следили за чистотой договоров, а маклеры пользовались услугами собственного отделения телеграфа, чтобы молниеносно реагировать на изменения цен в Москве, Петербурге и заграничных портах. Свежая пресса доставлялась на биржу едва ли не быстрее, чем в губернаторский дом, и к середине дня газеты переходили из рук в руки, зачитываясь буквально до дыр.
Пока биржа ютилась в бывшем увеселительном заведении, обороты росли так стремительно, что уже к концу века стало окончательно ясно: нужен собственный дом. Достойный, величественный, способный вместить не только маклеров и нотариусов, но и ту самую атмосферу грандиозного дела, которая вызревала в Самаре год от года. И тут в игру вступили люди, без которых история города никогда не стала бы тем, чем она стала - молодые наследники двух величайших купеческих фамилий, Александр Георгиевич Курлин и Павел Иванович Шихобалов.
Эти двое принадлежали к новой породе русских предпринимателей. Они уже не походили на бородатых купчин из трактира «Ревель», с их прижимистостью и осторожностью. Курлин и Шихобалов были европейски образованны, амбициозны и понимали: истинное величие измеряется не только количеством амбаров с зерном, но и тем, что ты оставляешь после себя городу. Именно они взяли на себя львиную долю расходов на строительство здания, которое современники сразу окрестили Дворцом Торговли.
Пятнадцатого сентября 1898 года двери нового здания на Хлебной площади распахнулись для посетителей. Самара ахнула. Спроектированное архитектором Александром Щербачевым двухэтажное здание площадью тысяча двести квадратных метров напоминало античный храм, капризной волей судьбы перенесенный с берегов Средиземного моря на волжские кручи. Фасады выдержали в строгих классических формах ордерной системы, но архитектор позволил себе легкую вольность, добавив к благородной простоте эклектичные декоративные элементы, которые делали здание не застывшим музеем, а живым организмом.
Главный вход венчал величественный портик дорического ордена. Мощный фронтон опирался на антаблемент, который несли четыре идеальные колонны и боковые рустованные пилоны, придававшие всему сооружению внушительность и устойчивость. Вся эта каменная симфония покоилась на стереобате - белокаменном цоколе, опоясывающем здание подобно драгоценному поясу. Конек фронтона и парапетные столбики по углам украшали акротерии - изящные скульптурные украшения, от которых так и веяло античностью. Территорию перед главным фасадом вымостили известковым камнем, а от остального мира отделили забором на высоком цоколе с опорными рустованными столбами - здесь уже чувствовалась не античность, а скорее европейская респектабельность.
Биржевое общество, получившее наконец достойное пристанище, воспрянуло духом. Вскоре после щедрого дара Александр Георгиевич Курлин стал председателем Биржевого комитета, сменив на этом посту пароходовладельца Углова. При нем биржевики развернулись небывало широко, обратив свои помыслы к делам благотворительным и просветительским. Именно биржевой комитет инициировал открытие в городе Коммерческого училища и Торговой школы - купечество начало осознавать, что будущее за образованными кадрами, а не за неграмотными приказчиками. На нужды учебных заведений комитет ежегодно выделял две с половиной тысячи рублей и учредил несколько стипендий для малоимущих, но способных учеников. Само здание для училища на углу нынешних Молодогвардейской и Ульяновской, кстати, тоже выстроили на средства Курлина - меценатство стало для него не прихотью, а смыслом жизни.
Двадцатый век ворвался в жизнь Самары стремительно и шумно. Обороты биржи продолжали расти, и здание, еще недавно казавшееся просторным, вдруг сделалось тесным. Функции множились, комиссий становилось все больше, и в биржевых залах началась обычная для любого растущего организма толкотня. Комитет, почесав затылки, подал в Городскую Думу прошение о расширении.
Проектов реконструкции напредлагали множество, но в итоге выбрали вариант архитектора Карягина. Решение оказалось компромиссным: северную террасу и световой карман южного фасада встроили в основной объем, а с северо-восточной стороны прилепили дополнительный корпус неправильной формы. Задачу увеличения площадей решили, облик главного фасада сохранили, но искушенный глаз замечал: торжественная симметрия, задуманная Щербачевым, оказалась безвозвратно утрачена. Храм торговли приобрел черты обычного делового дома, пусть и очень красивого.
Реконструкцию закончили в 1914 году, и тут же грянула Первая Мировая война. Стало не до биржевых изысков. А следом подкатилась революция, потом Гражданская война, потом страшный голод в Поволжье, выкосивший целые деревни. О бирже словно забыли - не до жиру, быть бы живу. И все же, когда пыль немного осела, когда нэпманы уже начали отряхивать пиджаки и вспоминать довоенные замашки, биржу открыли вновь. Тридцатого апреля 1922 года обновленное здание приняло первых посетителей, а восьмого мая состоялись первые торги. Казалось, жизнь возвращается в привычное русло.
Но это была агония. Советская власть, позволившая нэп как временную уступку, вовсе не собиралась делиться контролем над хлебом. В 1927 году, после провала государственной хлебозаготовительной кампании, власти окончательно закрутили гайки. Торги остановили, биржу ликвидировали, а на смену рыночным отношениям пришли меры принудительной конфискации зерна у тех, кого теперь называли «кулаками». Нэпу пришел конец, а вместе с ним закончилась и история самарской Хлебной биржи как действующего института.
Здание бывшей Хлебной биржи, словно опытный актер, принялось примерять на себя одну роль за другой, и каждой судьба отводила совсем немного времени. В годы Великой Отечественной войны, когда Самара (тогда еще Куйбышев) стала запасной столицей, сюда хлынули эвакуированные, заводы, учреждения и, конечно, раненые. Бывший храм торговли приспособили под военкомат и одновременно - под госпиталь. В залах, где еще недавно маклеры обсуждали фрахт пароходов и котировки пшеницы, зазвучали стоны раненых, запахло йодом и карболкой. Колонны, видевшие миллионные сделки, теперь равнодушно взирали на солдатские шинели и окровавленные бинты.
Медицина оказалась настойчивой любовницей - она не пожелала отпускать здание и после войны. В 1956 году райисполком вынес вердикт: бывшую Хлебную биржу передают городской поликлинике №3 под размещение стационара. Для старого особняка это стало, пожалуй, самым радикальным преображением. Советская медицина не интересовалась архитектурными изысками и сохранностью исторических интерьеров - ей нужны были палаты, процедурные и коридоры. Много-много коридоров.
В здании началась масштабная перепланировка, не снившаяся даже архитектору Карягину с его расширением. Коридорная система, лучший способ превратить любой дворец в унылый казенный дом, опутала этажи своей паутиной. Но самым страшным стало то, что сотворили с главным биржевым залом. Пространство, некогда залитое светом, где вершились судьбы зерновой торговли, решили перекрыть. Появилось междуэтажное перекрытие, которое поддерживали колонны - теперь уже не декоративные, а чисто функциональные. Результат получился чудовищным: помещение полностью лишилось естественного света. Там, где раньше кипела жизнь и сверкали сделки, теперь горели тусклые лампочки и пахло больничной едой.
Парадокс ситуации заключался в том, что здание, строившееся как символ прозрачности и честности (в прямом и переносном смысле - вспомним залитый солнцем биржевой зал), превратилось в пространство, где естественный свет стал роскошью.
Времена менялись, поликлиники кочевали из здания в здание, а бывшая биржа продолжала нести свою медицинскую вахту. Сегодня в этих стенах располагается одно из отделений Самарской клинической гериатрической больницы. Если вы окажетесь на улице, ведущей к Волге, и увидите благородный портик с колоннами, увенчанный фронтоном, знайте: за этим классическим фасадом скрывается совсем иной мир.
Сейчас здесь лечат пожилых людей. Возрастная медицина, долголетие, забота о тех, кто перешагнул определенный рубеж. И в этом тоже есть своя, почти мистическая справедливость. Здание, пережившее империю, революцию, войну, перестройку и бесчисленные реорганизации, само уподобилось почтенному старцу, который видал виды, но сохранил благородную осанку. Оно тоже нуждается в заботе и лечении - архитектурном, реставрационном.
Колонны дорического ордера по-прежнему несут свою ношу, хотя мало кто из посетителей больницы задумывается, что эти камни помнят руки Александра Курлина и Павла Шихобалова. Фронтон все так же смотрит в небо, акротерии, если приглядеться, все еще угадываются в очертаниях крыши. Но внутри царство медицины, со своим особым ритмом, запахами и звуками. Гериатрия поселилась в стенах, строившихся для совсем иной публики - молодой, энергичной, агрессивной в своем торговом напоре. Теперь здесь царят тишина, покой и неторопливость.
Можно ли считать такое использование здания достойным финалом его истории? Вопрос открытый. С одной стороны, любая жизнь лучше смерти, и медицинское учреждение, в отличие от многих разрушенных храмов и особняков, сохранило здание для потомков. Стены оштукатурены, крыша не течет, отопление работает. С другой стороны, глядя на заложенные окна, на перекрытый световой фонарь, на безжалостные коридоры, изрезавшие бывшие парадные залы, понимаешь: мы умеем сохранять лишь внешнюю оболочку, безжалостно выскребая внутреннее содержание.