В мире, где каждый второй блогер выкладывал идеальные кадры идеальных блюд в идеальных тарелках, она чувствовала себя самозванкой. Её кулинарная книга «Вкус света» — странный проект, над которым смеялись даже друзья — не содержала ни одного рецепта. Только фотографии.
Всё началось случайно. На рынке в Марракеше старик месил тесто для хлеба. Алиса заметила его руки — узловатые, в шрамах, но такие бережные, словно он держал не кусок теста, а лицо любимой. Она достала камеру. Старик не поднял глаз — только улыбнулся краешком губ, когда щёлкнул затвор.
В Стамбуле она фотографировала пар над только что испечённой симит — он закручивался в воздухе, как живой, и пах кунжутом и морем. В Неаполе — глаза мальчика, который впервые откусил пиццу «Маргарита» и замер с открытым ртом, потому что мир вдруг разделился на «до» и «после».
В Париже, в крошечной булочной на Монмартре, она встретила Матье. Он не был поваром — просто приходил каждое утро за круассаном, садился у окна и смотрел, как город просыпается. Алиса сфотографировала его руки, сжимающие чашку кофе — пальцы длинные, в царапинах от кошачьих когтей, на безымянном — след от кольца, которого уже нет.
— Зачем вы это делаете? — спросил он однажды.
Она долго молчала, подбирая слова.
— Понимаете, еда — это единственное, что мы по-настоящему пробуем. Вкус — это прикосновение, тепло, память. Но я не умею готовить. Зато я умею видеть, как любовь переходит из рук в руки. Сквозь тесто, сквозь пар, сквозь улыбку.
Матье ничего не ответил. Но на следующее утро принёс ей круассан и сел напротив, чтобы она могла сфотографировать его глаза.
Алиса путешествовала три года. Собрала сотни снимков: руки в муке, в вине, в шоколаде; пар, поднимающийся над кастрюлями; лица детей, влюблённых, стариков в момент первой пробы.
Когда она вернулась в Париж, Матье встретил её на вокзале. В руках держал свёрток.
— Я испёк для тебя хлеб. По рецепту деда.
Алиса открыла коробку. Тёплый, ещё дышащий каравай лежал на льняной салфетке. Она подняла камеру, но Матье мягко опустил её руку.
— Нет. Сейчас ты не фотографируешь.
Она отломила кусок. Хруст корочки. Мягкость внутри. Вкус — тепла, дома, утра, когда кто-то ждёт тебя с горячим хлебом.
— Это самый лучший снимок, — сказала она потом, когда они сидели на скамейке у Сены. — Который нельзя сделать камерой.
Матье улыбнулся. И она снова пожалела, что в руках нет фотоаппарата.
Но только на секунду.
Потому что его улыбку она теперь носила внутри — как тот самый вкус света, который искала все эти годы.