– Мам, это серьёзно, – сказал Денис и посмотрел на меня так, будто открывал Америку.
Он говорил эту фразу пятый раз за год. Пятый раз с тем же выражением лица — брови вверх, глаза горят, голос торжественный. Как будто каждая новая девушка — последняя. Как будто предыдущих четырёх не было.
Мне пятьдесят два. Двадцать лет я одна. Муж ушёл, когда Денису было четыре — ушёл к женщине, которая не чистила картошку вёдрами, а заказывала еду с доставкой. Тогда это ещё называлось «ресторан на дом» и стоило как моя недельная зарплата. Я осталась с ребёнком, двушкой в ипотеку и профессией медсестры. Тридцать восемь тысяч. Двадцать четыре — ипотека. Остальное — на жизнь.
Денис вырос. Двадцать четыре года, менеджер в компании по продаже окон. Сорок восемь тысяч. Живёт со мной. Отдаёт на хозяйство восемь тысяч в месяц. Остальные сорок — на «жизнь». Его жизнь в последний год состояла из ночных клубов и девушек.
Первая была в январе. Вика. Ресницы до бровей, губы — как у рыбы после укуса пчелы. Прожила у нас четыре дня. На пятый я нашла в ванной пустой флакон от моего шампуня — единственного, который я покупала себе, за четыреста двадцать рублей. Вика вылила его в ванну «для пенки». Четыреста двадцать рублей пенки. Ушла сама — Денис не позвонил вовремя, и она обиделась.
Вторая — в марте. Лера. Тихая, вежливая. Я обрадовалась. На третий день Лера попросила у Дениса двадцать тысяч «до зарплаты». Зарплаты у Леры не было — она «искала себя». Нашла себя вместе с двадцатью тысячами в другом городе. Денис переживал неделю. Я варила борщ и молчала.
Третья — Алина. Май. Пришла с ночёвкой, осталась на неделю. За неделю съела всё, что было в холодильнике. Не фигурально — буквально. Два килограмма сосисок, банку солёных огурцов, три упаковки сыра, кастрюлю щей и пакет пельменей. Я не жадная, но это был запас на пять дней. На двоих с Денисом. Алина ушла, когда Денис отказался вести её в караоке в среду — у него была утренняя смена.
– Мам, может, хватит знакомиться в клубах? – сказала я после Алины.
– Ты не понимаешь, – ответил Денис. – Это другое поколение. Сейчас все так знакомятся.
Другое поколение. Три девушки за пять месяцев. Все из клубов. Все «серьёзно». Все ушли. Одна — с моим шампунем, другая — с двадцатью тысячами, третья — с моими пельменями.
А потом была Яна. Четвёртая. Август.
Яна пришла с чемоданом. Розовым, на колёсиках, с наклейкой «Бали». На Бали Яна не была — наклейку купила на маркетплейсе. Она мне сама рассказала, пока я гладила ей платье.
Да. Я гладила ей платье. Потому что Яна попросила: «Тётя Люда, можно вас попросить? Я не умею с утюгом, боюсь спалить».
Тётя Люда. Мне пятьдесят два года, я двадцать лет тяну ипотеку, работаю на полторы ставки, каждый вечер чищу ведро картошки на завтра — и я «тётя Люда» для двадцатидвухлетней девочки с наклейкой от Бали.
Яна прожила у нас две недели. Не мыла за собой чашку. Ни одной. Четырнадцать дней — двадцать восемь чашек (она пила чай дважды в день). Все двадцать восемь мыла я. Потому что Денис на работе, Яна «занята» — лежала на диване и смотрела в телефон. Когда я попросила её вынести мусор, она посмотрела на меня как на инопланетянку.
– Тётя Люда, я же гостья.
Гостья. Две недели.
Яна ушла первого сентября. Забрала с собой Денисову блютуз-колонку — «послушать дома, верну завтра». Не вернула. Колонка стоила шесть тысяч. Денис купил её на день рождения себе — из тех же сорока, которые оставались после моих восьми.
– Мам, она вернёт, – сказал Денис.
– Как Лера вернула двадцать тысяч?
Он обиделся. Три дня не разговаривал. Потом пришёл на кухню, сел, взял ложку и начал есть борщ. Молча. Это значило — помирились.
Я сидела напротив и считала. Вика — шампунь, четыреста двадцать. Лера — двадцать тысяч. Алина — продукты примерно на три тысячи. Яна — колонка шесть тысяч, платье которое я гладила, посуда которую мыла, мусор который выносила. Плюс рестораны, клубы, кальянные — за каждую девушку Денис платил. Свидания обходились в среднем пять-семь тысяч за вечер. Три-четыре свидания на каждую. Итого за год — около ста тысяч на девушек, которые уходили с его вещами и моими нервами.
Сто тысяч. Два с половиной моих зарплаты. На блёстки, каблуки и чужие наклейки от Бали.
Я чистила картошку тем вечером и думала: «Двадцать лет одна. Двадцать лет без мужика. Вырастила сына — нормального, доброго, работящего. И вот он тратит сто тысяч на девочек из клуба, которые не умеют держать нож. Может, я что-то не так сделала?»
Картошка была мелкая, осенняя. Нож тупой — надо наточить. Шкурки летели в ведро. Привычка — каждый вечер, одно ведро, на завтрашнюю жарёху или суп. Двадцать лет привычки. Дешёвая еда, чистые руки.
А потом Денис записался в новый клуб.
«Неон», на Садовой. Вход — тысяча. Коктейли — от восьмисот. Денис ходил три пятницы подряд. На четвёртую позвонил мне в полночь.
– Мам, я познакомился. Она особенная. Это серьёзно.
Серьёзно. Пятый раз за год.
– Как её зовут?
– Кристина. Мам, она невероятная. Я хочу познакомить вас.
– Приводи.
– Завтра?
– Когда хочешь.
Он не привёл завтра. Он повёл Кристину в ресторан. Потом в кальянную. Потом в клуб, VIP-зона. Я знала, потому что Денис забыл телефон на кухне — экран светился уведомлениями.
Ресторан: семь тысяч двести. Кальянная: четыре восемьсот. Клуб, VIP: двенадцать тысяч. Неделя — двадцать четыре тысячи. Половина зарплаты за семь дней. На девушку, которую он знал ровно столько.
– Денис, – сказала я в воскресенье, когда он пришёл завтракать. – Ты за неделю потратил двадцать четыре тысячи. Это моя ипотека за месяц.
Он жевал яичницу. Я жарила её на масле за сто сорок рублей — самое дешёвое, подсолнечное, в пластиковой бутылке.
– Мам, ты не понимаешь.
– Я понимаю арифметику. Двадцать четыре тысячи за неделю. На девушку, которую ты знаешь семь дней.
– Это другое.
– Чем это другое? Вика — четыре дня. Лера — две недели. Алина — неделя. Яна — две недели. Все «серьёзно». Все ушли. Итого — сто тысяч за год. Плюс шампунь, двадцать тысяч, колонка и мои нервы.
Денис поставил вилку.
– Ты просто ревнуешь, – сказал он. – Ты одна двадцать лет и не понимаешь, что такое любовь.
Вилка звякнула о тарелку. Не он поставил — я уронила свою.
Двадцать лет. Одна. Не понимаю, что такое любовь.
Я встала. Убрала тарелку. Вымыла. Поставила в сушку. Руки делали привычное, а внутри было горячо — не злость, не обида. Что-то острее. Как будто наступила на гвоздь, а он прошёл насквозь.
Двадцать лет я не «понимаю любовь». Двадцать лет я встаю в пять, чтобы на смену к семи. Двадцать лет ипотеки — двадцать четыре тысячи каждый месяц, ни разу не просрочила. Двадцать лет картошки, борщей, котлет, стирок, глажек. И мой сын — мой сын, которого я вырастила одна — говорит мне, что я не понимаю любовь. Потому что не хожу в клубы. Потому что не ношу блёстки. Потому что я — в халате с подсолнухами и бигуди.
Я промолчала. Денис ушёл. Дверь хлопнула.
Я сидела на кухне. Ведро с картошкой стояло у табуретки — вечернее, привычное. Нож лежал рядом. Я взяла картофелину, начала чистить. Шкурка — тонкая, осенняя. Руки знали что делать. Двадцать лет знали.
Соседка Валя позвонила вечером. Мы дружили — тридцать лет, с тех пор как заехали в этот дом. Она знала про Вику, Леру, Алину и Яну. Знала про шампунь и колонку. Я рассказала про Кристину.
– Людка, – сказала Валя. – Ну ты же не можешь за него решать. Ему двадцать четыре.
– Я не решаю. Я считаю. Сто тысяч за год — на девочек, которые не умеют кружку помыть.
– Ну и что ты сделаешь?
– Не знаю ещё. Но ведро картошки стоит на кухне.
– Людка, ты страшный человек, – засмеялась Валя.
Я тоже засмеялась. Первый раз за этот день.
А потом Денис привёл Кристину.
Два часа ночи. Вторник. Мне на смену в семь.
Звонок в дверь. Не домофон — дверь. Значит, кто-то впустил в подъезд. Или код набрал — Денис знает.
Я спала. Вернее, засыпала — после смены болела спина, я лежала с подушкой под поясницей и смотрела в потолок. Бигуди на голове — розовые, поролоновые. Я всегда накручивала на ночь, чтобы утром волосы лежали нормально. Привычка из молодости, когда ещё хотелось нравиться.
Звонок. Второй. Третий — длинный.
Я встала. Халат — махровый, выцветший, с подсолнухами. Двенадцать лет этому халату. Купила на рынке за шестьсот рублей, когда Денису было двенадцать. Пережил стиральную машину, два переезда и одну затопку сверху. Подсолнухи выцвели до бледно-жёлтых пятен, но махра — как новая. Хороший халат. Верный.
Открыла дверь. Денис. Рядом — она.
Кристина.
Двадцать два года. Каблуки — десять сантиметров, чёрные, лаковые. Юбка — полоска ткани, начиналась где-то ниже пупка, заканчивалась значительно выше колена. Топ — блестящий, серебристый. На скулах — блёстки. Глаза — стрелки, тени, накладные ресницы. Губы — тёмно-красные, матовые. Ногти — стилеты, чёрные с серебром, длинные, как когти.
Она стояла в моём подъезде, пахла сладкими духами и клубным дымом. Рядом с моим сыном, который был навеселе и счастлив.
– Мам, познакомься! – Денис сиял. – Это Кристина. Мы будем жить вместе.
Жить вместе. Два часа ночи. Вторник. Мне на смену через пять часов.
Я посмотрела на Кристину. Кристина посмотрела на меня. На бигуди, на халат с подсолнухами, на тапки — войлочные, серые, с дыркой на левом большом пальце.
В её глазах я увидела ужас. Не страх — именно ужас. Как будто она заглянула в своё будущее и увидела там выцветшие подсолнухи.
Что-то щёлкнуло внутри. Не злость — решение. Мгновенное, точное, как диагноз.
– Проходите, деточка, – сказала я и улыбнулась. Широко. Искренне. Как встречают дорогих гостей. – Раз серьёзно — будем знакомиться по-настоящему.
Кристина шагнула в прихожую. Каблуки цокнули по линолеуму. Денис снимал кроссовки, сияя. Он не чувствовал подвоха. Мой мальчик. Наивный, добрый мой мальчик.
– Проходите на кухню, – я шла впереди. Халат покачивался, бигуди подпрыгивали. – Чай? Или сразу к делу?
– К какому делу? – Кристина стояла на кухне и оглядывалась. Кухня — шесть метров, стол, две табуретки, плита, холодильник. На стене — часы с кукушкой. На подоконнике — герань. Обои — в мелкий цветочек, поклеены восемь лет назад. Нормальная кухня. Чистая, тёплая. Но не инстаграмная.
Я достала из-под стола ведро. Полное. Картошка — мелкая, жёлтая, из сетки по триста рублей за пять кило. Рядом положила нож. Обычный, кухонный, деревянная ручка.
– Вот, – сказала я. – В нашей семье невестки начинают с картошки. Традиция.
Кристина посмотрела на ведро. Потом на нож. Потом на свои ногти — чёрные стилеты, серебряные полоски, длина — сантиметра три.
– Это шутка? – спросила она.
– Нет, деточка. Это картошка. Завтра Денису на работу, мне на смену. Жарёха не приготовится сама. Если жить вместе — значит, вместе. Вот табуретка, вот нож, вот ведро. Садись.
Денис стоял в дверях кухни.
– Мам, ты серьёзно?
– Абсолютно. Ты сказал — жить вместе. Жить вместе — это не рестораны и VIP-зоны. Это картошка, борщ и стирка. Каждый день. Двадцать лет. Я знаю — я так живу.
Кристина стояла перед ведром. Блёстки на скулах переливались в свете кухонной лампы. Каблуки упирались в линолеум. Она посмотрела на меня — на бигуди, на халат, на тапки с дыркой. И я видела, как в её голове складывается картинка: кухня шесть метров, ведро картошки, бигуди, двадцать лет.
Она взяла нож. Аккуратно, двумя пальцами, чтобы не задеть ногти. Взяла картофелину. Повертела. Попыталась ткнуть ножом — лезвие скользнуло по мокрой кожуре. Срезала кусок — вместе с половиной картошки. Положила в ведро, взяла вторую. Ноготь-стилет зацепился за кожуру и треснул.
– Чёрт, – сказала она. Тихо. Посмотрела на ноготь. Трещина шла от середины до кончика. Маникюр за три-четыре тысячи — один ноготь.
Я молчала. Стояла у плиты в халате и смотрела. Денис стоял в дверях и переводил взгляд с Кристины на меня.
Кристина положила нож. Вытерла руки о юбку — блестящую, серебристую. Достала телефон.
– Мне надо позвонить, – сказала она. – Я на минуту.
Вышла в прихожую. Я слышала, как цокнули каблуки. Как открылась дверь. Как закрылась.
Тишина.
Я посмотрела на часы. Кукушка молчала — два пятнадцать ночи. Кристина продержалась пять минут. Две картошки, один сломанный ноготь.
Денис стоял в дверях. Лицо — как у человека, которого ударили подушкой. Не больно, но обидно.
– Мам, ты специально, – сказал он.
– Что специально?
– Бигуди. Халат. Картошку. Ты её напугала.
– Денис. Я предложила почистить картошку. Не убить дракона. Не проплыть Ла-Манш. Картошку. Ножом. Если для неё это катастрофа — представь, что будет с борщом.
– Ты не понимаешь! Она не такая! Она другая!
– Чем другая? Чем Вика, которая вылила мой шампунь? Чем Лера, которая увезла твои двадцать тысяч? Чем Алина, которая съела пельмени? Чем Яна, которая унесла колонку? Чем они все другие?
Денис открыл рот. Закрыл. Развернулся и ушёл в свою комнату. Дверь не хлопнул — притянул. Тихо.
Я осталась на кухне. Ведро стояло на полу — полное, минус две картошки. Нож лежал на столе. Рядом — треснувший кусок чёрного ногтя с серебряной полоской.
Я взяла нож. Достала картофелину. Начала чистить. Шкурка — тонкая, ровная. Руки знали что делать. Двадцать лет знали.
Почистила ведро за двадцать минут. Сложила в кастрюлю, залила водой. На завтра — жарёха. Как всегда.
Потом сидела с чаем. Кухня шесть метров, тишина, герань на подоконнике. Часы тикали. Бигуди давили на виски — забыла снять.
Я не чувствовала триумфа. Не чувствовала и вины. Чувствовала усталость. И ещё — ту фразу Дениса: «Ты одна двадцать лет и не понимаешь, что такое любовь». Она сидела внутри, как заноза. Потому что, может, он прав? Может, я правда не понимаю? Может, любовь — это не картошка и борщ, а блёстки и VIP-зоны? Может, я просто старая, в бигуди и халате, и моё время — прошло?
А потом я посмотрела на ведро чистой картошки. Ровные белые клубни в холодной воде. И подумала: нет. Любовь — это когда не сбегаешь. Ни от картошки, ни от бигуди, ни от ипотеки. Двадцать лет — и ни разу не сбежала.
Легла в три. Встала в пять. Смена. Двадцать четыре тысячи ипотеки не ждут.
Прошло три недели. Кристина не вернулась. Заблокировала Дениса. Он проверял — пусто. Как будто и не было. Пять минут с картошкой — и пусто.
Денис не разговаривал со мной неделю. Ходил мимо, ел молча, уходил на работу без «пока, мам». На восьмой день сел на кухне и сказал:
– Мам, ты жарёху сделала?
Сделала. Как всегда.
Он ел и молчал. Потом сказал:
– Двадцать четыре тысячи за неделю. На неё.
– Да.
– Дурак.
– Ты не дурак. Ты влюбчивый. Это пройдёт. Или не пройдёт — но хотя бы подешевеет.
Он фыркнул. Почти смех. Почти.
Слово «картошка» он произносит сквозь зубы. Когда я прошу: «Денис, почисти ведро», — он берёт нож с лицом человека, которому напоминают о позоре. Но чистит. И чистит хорошо — быстро, тонко, без половины клубня в шкурках. Я научила.
Соседка Валя сказала на лавочке:
– Людка, ты молодец. Но парню двадцать четыре — он сам разберётся.
– Разберётся. Когда найдёт девушку, которая не сбежит от картошки.
– А если не найдёт?
– Значит, будем чистить вместе. Я привыкла.
Валя засмеялась. Я тоже. Сидели на лавочке, две бабы — пятьдесят два и пятьдесят пять. Осень, листья, двор. Нормальная жизнь. Без блёсток.
Халат с подсолнухами висит на крючке в ванной. Бигуди — в ящике. Ведро стоит на кухне. Полное. На всякий случай. Мало ли — шестая.
Ведро картошки — это перебор? Или если девушка сбежала от картофелечистки — я всё правильно поняла?