Про Вавилонскую башню каждый слышал еще в воскресной школе или просто краем уха. Но если взять и спросить в лоб: а на каком языке они там, собственно, разговаривали, пока не рассорились и не разбежались кто куда? — начинается типичная русская интеллигентская драма. Кто-то неуверенно мычит про древнееврейский, кто-то вспоминает про арамейский, а кто-то вообще несет гордую чушь про латынь. И все, мягко говоря, ошибаются. Давайте без пафоса, но спокойно разберем эту вавилонскую неразбериху.
Начнем с того, что Библия — при всей ее любви к родословиям, точным цифрам и многозначительным именам — в этом месте устраивает грандиозный облом. В книге Бытия, глава одиннадцатая, черным по белому написано: «на всей земле был один язык и одно наречие». И все. Ни названия, ни происхождения, ни даже намека на то, как этот язык выглядел. Это важнейшая деталь, которую девяносто процентов читателей упорно игнорируют. Текст не говорит: «это был иврит». Он не говорит: «это был шумерский». Он вообще не играет в лингвиста. Он просто фиксирует состояние мира — состояние полного, тотального, идеального взаимопонимания. Название языка отсутствует не потому, что оно утеряно, а потому что автору оно было нужно как рыбе зонтик. Вавилонская история — не справочник по диалектам Междуречья. Это метафора, причем метафора жесткая и безжалостная.
Но человек, как известно, существо, которое не выносит пустоты. Раз в Библии не сказано, значит надо додумать самим. И тут в игру вступают две мощные традиции — религиозная и историческая, которые, как обычно, смотрят в разные стороны, но обе уверены, что видят истину.
Начнем с исторической оптики. Вавилонская башня в тексте четко привязана к земле Сеннаар, то есть к Междуречью, к Месопотамии. Археологи и историки давно машут руками и показывают пальцем на зиккураты — ступенчатые башни, которые шумеры, вавилоняне и ассирийцы строили за тысячу лет до того, как книжники записали книгу Бытия. Эту логику легко понять: раз действие происходит в Вавилоне, значит и язык должен быть вавилонский. Или, по-научному, аккадский. Это семитский язык, близкий родственник древнееврейского и арабского. На нем говорил Хаммурапи со своими законами, на нем молились вавилонские жрецы, на нем велась дипломатическая переписка по всему Ближнему Востоку. Если бы башня была реальным историческим сооружением, строители, скорее всего, перекрикивались именно на аккадском.
Но есть тут одна заковыка. Аккадский не был первым языком Междуречья. До него там господствовал шумерский — язык-загадка, ни на что не похожий, не имеющий родственников, язык древнейших клинописных табличек и храмовых гимнов. Шумеры изобрели письменность, шумеры построили первые зиккураты, и если уж искать прародину вавилонского столпотворения, то начинать надо с них. Но шумерский к моменту записи библейского текста уже был мертв, он остался языком жрецов и ученых, как латынь в средневековой Европе. И тем не менее версия «шумерский» имеет право на существование, хотя и выглядит скорее как реверанс в сторону древности, чем реальная реконструкция.
Религиозная оптика предлагает свой вариант, куда более смелый. Раз Бог говорил с Адамом, значит был некий идеальный, первозданный язык — lingua adamica, язык, на котором нарекали животных, на котором было произнесено первое пророчество и первое проклятие. Иудейские мудрецы, а вслед за ними и отцы Церкви, рассуждали по-своему железобетонно: Тора дана на иврите, мир сотворен словом, и слово это было еврейским. Значит, и Адам говорил на иврите, и Ной, и строители башни. Все логично, стройно и очень удобно для проповедей. Но важно понимать: это не библейское учение, а богословское мнение, причем довольно позднее. В самом Писании ни Адам, ни Ной, ни строители башни не произносят ни одного слова на иврите. Более того, многие имена собственные в допотопных родословиях вообще не поддаются убедительной еврейской этимологии. Так что можно верить в иврит как праязык человечества — но придется честно признать: это наша добрая воля, а не библейский факт.
Лингвисты, если их допросить с пристрастием и угостить хорошим чаем, разведут руками еще шире. С одной стороны, у человечества был общий предок, и, скорее всего, этот предок говорил на каком-то языке. С другой стороны, когда это было? Самые осторожные оценки уводят нас на пятьдесят, а то и сто тысяч лет назад. Письменности тогда не было и близко. Языки меняются так быстро, что через десять веков от исходного наречия не остается камня на камне. Мы худо-бедно можем реконструировать праиндоевропейский на глубину шесть тысяч лет. Ностратическая гипотеза, объединяющая индоевропейские, уральские, алтайские и еще бог знает какие языки, держится на честном слове энтузиастов и вызывает скептическую усмешку у половины профессионального сообщества. А дальше — полный мрак. Назвать тот самый, исходный, «однонаречный» язык невозможно в принципе. Даже доказать, что он вообще когда-то был единым, а не сразу ветвился на диалекты, — отдельная научная драма с открытым финалом.
И вот тут мы подходим к самому интересному. Вавилонский миф — он не про прошлое. Он всегда про настоящее. Мы ищем единый язык не потому, что нам так уж нужно знать, на каком диалекте общались строители несуществующей башни. Мы ищем его потому, что сами тоскуем по этому идеальному взаимопониманию. Потому что сейчас, в двадцать первом веке, мы имеем тысячи языков, десятки тысяч диалектов и абсолютную, тотальную невозможность договориться даже с соседом по лестничной клетке. И тогда мы придумываем суррогаты. Английский пытается стать новым всеобщим языком. В науке, в авиации, в международной дипломатии без него — никуда. Глобализация обещала нам единое информационное поле, в котором все наконец поймут друг друга. И что? А ничего. Как только носители языка-гегемона начинают вести себя по-вавилонски — мы тут главные, мы задаем правила, это наш проект, а вы подстраивайтесь, — тут же начинается то самое «смешение языков». Брекзит, евроскептицизм, национальные эгоизмы, «остывание» глобализации, дикое желание отгородиться стеной и говорить на своем, пусть непонятном, пусть маленьком, зато своем. Это оно и есть. Смешение языков — не древнее проклятие, а ежедневная политическая реальность.
Так что ответ на вопрос «на каком языке говорили до башни» — это на самом деле не ответ, а зеркало. Мы смотрим в него и видим себя. У того языка не было названия, потому что он не был набором грамматических правил и лексических единиц. Это было состояние сознания, при котором фраза «я тебя понимаю» не требовала переводчика, словаря и трех попыток. Вавилонская история именно поэтому и не отпускает нас три с лишним тысячи лет — она не про древние зиккураты и не про гнев Божий. Она про нас, когда мы собираемся большой толпой и начинаем строить что-то грандиозное: страну, корпорацию, семью, мегаполис, интернет. В какой-то момент обязательно выясняется, что коллега слева говорит на языке, которого вы не понимаете, коллега справа молчит, потому что его никто не слушает, а проект, который казался общим и великим, рассыпается на глазах.
И никакого секретного названия у того первого языка нет и быть не может. Потому что история о башне — не утерянный архив и не поле для лингвистических раскопок. Это предупреждение, написанное огромными буквами. Только мы его до сих пор не прочитали. Или прочитали, но сделать ничего не смогли.