– Батя, да ты не вникаешь, это сейчас все так делают, – Антон сидел на моей кухне, ковырял вилкой в тарелке с жареной картошкой и ухмылялся так, что мне захотелось дать ему подзатыльник, как в пятом классе. – Я официально устроился к другу в контору на минималку. Буду получать двадцать две тысячи чистыми на карту. А остальное – в конверте. И пусть Лизке прилетают ее законные двадцать пять процентов. Это, получается, пять с половиной тысяч рублей. Хватит с нее. А то ишь, привыкла жить красиво.
Я смотрел на него и не узнавал. Передо мной сидел здоровый лось, тридцать три года, плечи широкие, борода эта модная, на столе лежит телефон за сто тысяч. Мой сын, моя кровь. И он сидит и на полном серьезе радуется, что обделил своего трехлетнего сына, моего внука Димку, на пару десятков тысяч рублей.
– Тох, ты себя слышишь вообще? – я старался говорить спокойно, хотя внутри у меня закипало. – У тебя пацан растет. Ему одежда нужна, обувь, врачи, игрушки, фрукты. Какие пять тысяч? Ты сам на пять тысяч сколько дней проживешь? Два? Три?
– Ой, пап, не начинай, – он скривился, будто лимон съел. – Лизка там не бедствует. У нее родители есть, помогут. А я не собираюсь ее спонсировать. Я ей деньги переведу, а она пойдет себе ногти сделает или ресницы нарастит. Я что, на ее красоту работать должен? Мы развелись, все, чужие люди. Я и так машину ей оставил, пусть радуется.
Машину он ей оставил. "Солярис" десятилетний, который мы с матерью ему на свадьбу подарили. Герой, блин. А сам сейчас на "Камри" ездит, которую в кредит взял, но оформил на свою маму, мою жену Галю, чтобы при разводе не делить. И Галя, что самое страшное, его поддержала. "Правильно, сынок, нечего разбазаривать, тебе самому жить надо".
Я встал из-за стола, подошел к окну. Как так вышло-то? Где мы поворот пропустили? Я ведь всегда думал, что мужика ращу, правильного, ответственного. А вырос какой-то...
Жизнь в поезде
Я ведь всю жизнь пахал. С середины девяностых, как только все разваливаться начало, я понял: в городе ловить нечего. Устроился сварщиком на севера. Сначала Когалым, потом Ноябрьск, последние лет десять в Уренгое мотался. Вахта – это ведь не просто работа, это образ жизни. Месяц там, месяц дома. Или два на один, как повезет.
Там, на севере, все просто. Мороз минус сорок, вагончик, мужики, работа от зари до зари, пока глаза от сварки не вытекут. Там ты деньги зарабатываешь. Я помню, как приезжал домой после первой длинной вахты. Сумку на пол бросаешь и достаешь подарки.
Антошке тогда лет пять было. Я ему – машину на радиоуправлении, огромную, красную. Он визжит, прыгает. Гале – шубу, сапоги. В дом – телевизор новый, японский. Я чувствовал себя добытчиком.
Но вот сейчас я понимаю одну страшную вещь. Я ведь откупался, приезжал, заваливал их подарками, деньгами, а потом я просто спал. Отъедался, пил пиво с друзьями в гараже, рассказывая, как мы там трубы тянули. А Антошка рос, я видел его, по сути, урывками.
"Пап, пойдем в футбол?" – "Сынок, папа устал, папа месяц на морозе горбатился, дай полежать".
"Пап, посмотри рисунок" – "Ага, красиво, молодец, иди маме покажи".
"Пап, у меня в школе проблемы" – "Ну ты мужик или кто? Сам разберись".
Я думал, что моя главная задача – чтобы у него все было. Чтобы он не донашивал за другими детьми, телефон был не хуже, чем у других, и компьютер самый мощный. Я хотел, чтобы он не знал нужды, как я в своем детстве. И я этого добился. Он нужды не знает. Вообще краев не видит.
Галя его тоже опекала чрезмерно. Пока я на вахте, он с ней. Она над ним трясется: "Ой, Антошенька, не ходи туда, там хулиганы", "Ой, сынок, зачем тебе подрабатывать, папа же пришлет". Мы вырастили потребителя. И теперь этот потребитель потребляет не только нас, но и своего собственного ребенка.
Женская солидарность против здравого смысла
Самое обидное, что жена моя, Галина, в этом конфликте полностью на стороне сына. Казалось бы, ты же женщина, мать и бабушка. Ты должна понимать, как тяжело одной с ребенком. Но нет, у нее включился режим "защиты кровиночки".
Вчера слышал, как они на кухне шептались, пока я в зале новости смотрел.
– Мам, ну она опять звонила, требует денег на зимний комбинезон Димке. Говорит, шесть тысяч стоит, совсем уже. Можно за тысячу купить б/у.
– Правильно, сынок, не давай. Ишь, моду взяла, только дай да дай. Сама-то работает?
– Да вышла вроде на полдня, но ноет, что не хватает.
– Ну и пусть ноет. Ты ей алименты платишь официально? Платишь, все, по закону ты чист. А то, что ей на хотелки не хватает – это ее проблемы. Ты себе лучше куртку присмотри, я видела в магазине скидки, а то ты в этой уже второй сезон ходишь.
Я тогда не выдержал, зашел на кухню.
– Галя, ты чего несешь? – гаркнул я так, что они оба вздрогнули. – Какой б/у? Ты своему внуку обноски предлагаешь носить? Мы Антону в детстве тоже б/у покупали? У него всегда все новое было, с иголочки!
– Так то мы! – Галя сразу в стойку встала, руки в боки. – Мы семья были. А эта вертихвостка. Развела семью, мужика из дома выжила, теперь пусть крутится. И вообще, Сережа, не лезь. Ты не знаешь, какая она змея. Она Антошу ни во что не ставила, пилила только.
Я помню, как Лиза пыталась Антону объяснить, что надо бы работу поменять, развиваться, а не сидеть за три копейки (это до того, как он к другу устроился "схемы мутить"). Она его толкала вперед, а ему лень было. Ему и так хорошо: мама супчику нальет, папа денег подкинет. Конечно, плохая жена.
И вот теперь они вдвоем против всего мира, мать и сын. А я как будто сбоку припека. Мое мнение никого не интересует, только мой кошелек до сих пор, по старой памяти, уважением пользуется. Хотя я уже год как на пенсию вышел, на вахты не езжу, здоровье не то. Живем на то, что скопили, да на пенсию северную.
Разговор в гараже и крах иллюзий
Неделю назад я позвал Антона в гараж. Повод был – резину поменять на моей машине, а на самом деле поговорить хотел по-мужски, без материнских охов-вздохов. Думал, может, тут он поймет.
Мы перекидывали колеса, я крутил гайки, он подавал.
– Антон, – говорю, вытирая руки ветошью. – Ты мне скажи честно, тебе самому не стремно?
– Что именно? – он делает вид, что не понимает, в телефоне ковыряется.
– Что ты у Димки кусок хлеба изо рта вынимаешь. Ну ладно Лиза, у вас там терки, обиды. Но пацан при чем? Он твой сын. Он вырастет, все поймет. Ты думаешь, он тебе спасибо скажет, что ты ему пять тысяч в месяц кидал, как подачку?
Антон убрал телефон, посмотрел на меня своим взглядом, в котором я с ужасом увидел пустоту. Ни стыда, ни совести, только холодный расчет.
– Пап, ты в каком веке живешь? Сейчас никто никому ничего не должен. Я дал ему жизнь – это уже подарок. А содержать его я буду по минимуму, чтобы с голоду не сдох. Я молодой, мне жить хочется. Я хочу в Таиланд съездить, машину обновить хочу. Почему я должен себе отказывать ради того, чтобы Лиза себе новое платье купила под предлогом "на ребенка"? Я не верю, что на мелкого столько денег надо.
– Да ты хоть раз в магазин детских товаров заходил?! – я сорвался, кинул гаечный ключ на верстак, он звякнул так, что уши заложило. – Банка смеси – косарь! Памперсы – полтора! Обувь – как на взрослого! Ты о чем вообще?
– Ну вот пусть она и ищет, где дешевле, акции ловит. Она мать, это ее обязанность – гнездо вить. А я самец, я должен новые территории захватывать, а не старое гнездо обслуживать.
"Самец", тьфу, не блевать захотелось от этих слов.
– Какой ты самец, Тоха? – сказал я тихо. – Ты трутень, живешь за счет родителей до сих пор, воруешь у сына и считаешь себя героем. Я жалею, что я тебя так воспитал. Надо было тебя ругать чаще, а не приставку покупать. Надо было с собой на вахту брать, чтобы ты увидел, как деньги достаются, кровью и потом, а не "схемками" с друзьями.
Он обиделся.
– Ах вот ты как? Я к тебе помогать пришел, а ты меня гнобишь? Ну и живи сам со своей праведностью.
Развернулся, сел в свою "Камри" и уехал, только пыль столбом.
Тайная помощь и стыд перед внуком
Я теперь делаю то, что, наверное, должен делать любой нормальный дед, но мне приходится это скрывать, как преступнику. Я звоню Лизе тайком от жены и сына. Встречаюсь с ней в парке, когда она с Димкой гуляет.
Лиза сначала шарахалась от меня, думала, я пришел скандалить или права качать. Но потом увидела, что я с миром.
– Сергей Иванович, – она выглядит уставшей, синяки под глазами. – Спасибо, что пришли. Дима, смотри, деда пришел!
Внук бежит ко мне, в валенках, в шапке с помпоном. "Деда! Деда!". Обнимает меня за ноги. У меня сердце сжимается. Он так на Антона маленького похож, одно лицо. Только глаза другие. У Антона в детстве глаза были капризные, "дай-дай", а у этого – взрослые какие-то, понимающие.
Я сую Лизе конверт, там десять тысяч. Это то, что я могу выделить с пенсии, чтобы Галя не заметила пропажу (она у нас семейный бюджет контролирует).
– Вот, Лиз, возьми. Купи ему комбез этот нормальный. И фруктов возьми.
– Сергей Иванович, не надо, неудобно... – она краснеет, руки прячет. – Антон узнает, скандал будет.
– Не узнает. Это между нами. Бери, говорю! Это внуку моему. Я имею право его баловать.
Она берет, плачет тихонько.
– Спасибо вам. Тяжело сейчас, правда. Димка болеет часто, в сад неделю ходим, две дома. Лекарства дорогие. А Антон даже с днем рождения не поздравил, только алименты эти пришли, 5500 рублей.
Я стою, глажу Димку по шапке, а самому сквозь землю провалиться хочется от стыда за сына. Это же я его сделал, своим примером показал, что можно откупаться, быть далеко, что главное – деньги. Вот он и усвоил. Только у него и денег-то толком нет, одна видимость и понты.
Может, есть какой-то способ вправить ему мозги в тридцать три года? Или это уже все, не переплавишь? Галя меня пилит, что я смурной хожу. А как мне веселиться? Я вижу, что мой род, моя фамилия вырождается в какое-то жлобство.
Вчера Антон приехал, хвастался, что часы себе купил, последняя модель.
– Смотри, пап, пульс меряют, кислород!
– А совесть они не меряют? – спросил я.
Он только пальцем у виска покрутил. "Ты, батя, старый, токсичный стал".
Токсичный, слово-то какое.
И пока он тыкал мне в лицо этими часами, у меня в голове план созрел. У нас ведь есть квартира однокомнатная, "бабушкина", мы ее сдаем, деньги на счет капают. Галя все уши прожужжала: "Это Антошеньке на расширение".
А я решил – хрен там. Не буду я ее на Антона переписывать, как планировали. Завтра же пойду к нотариусу и напишу дарственную на внука. Пусть квартира ему достанется, хоть так справедливость восстановлю.
Галя узнает – убьет, конечно, скандал будет до небес. Но я хоть перед смертью буду знать, что пацан без жилья не останется из-за папаши-жмота.