Вы никогда не читали такого Жюля Верна.
Нет, это не «Дети капитана Гранта». Здесь никто не ищет потерпевших кораблекрушение, и Вам не подарят уютный хэппи-энд на тёплом острове. Это — другое. Это — книга, от которой у настоящих моряков стыла кровь в жилах, а опытные полярники закрывали последнюю страницу и долго смотрели в стену.
Это история о человеке, который продал душу Северу задолго до того, как ступил на палубу. О корабле, который вышел из порта под воем собаки, назначенной капитаном. О тайне, запечатанной в судовых документах, которую нельзя вскрывать до шестьдесят пятой параллели.
Садитесь ближе. Сейчас Вы вдохнёте воздух Ливерпульских доков 1860 года. Он пахнет углём, смолой и чем-то ещё. Чем-то, отчего у компасной стрелки начинается лихорадка.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОРТ. ТО, ЧТО НЕЛЬЗЯ НАЗВАТЬ
Ливерпуль, апрель 1860.
Остановитесь у причала. Закройте глаза.
Вы слышите этот звук? Это не просто гомон портовой толпы. Это дыхание тайны.
В Новых Принцевых Доках стоит судно. Оно чёрное. Оно низко сидит в воде, хотя в трюмах нет груза — только уголь. Тысячи тонн угля. Мачты несут паруса, которых хватило бы для клипера, но из чрева корабля доносится глухое дыхание паровой машины. Гибрид. Хищник. Его форштевень заточен так, что, проведи Вы по нему пальцем — порежетесь.
Имени капитана никто не знает.
Контракты с командой подписаны именем, которого нет в судовых регистрах. Жалованье — в пять раз выше обычного. Условие: ни одного женатого на борту.
В толпе зевак перешёптываются матёрые боцманы. Они тыкают пальцами в гельмпорт — отверстие для руля. Оно шире, чем надо. Аномально шире.
— Это чтобы руль снимать быстро, — басит кто-то. — Во льдах.
— Куда они идут?
Никто не знает.
А потом на сходни ступает собака.
Огромный датский дог. Рыжевато-коричневый, с чёрной полосой на загривке. В зубах — конверт. В конверте — инструкции.
Команда смеётся. «Нашим капитаном назначили пса!»
Но когда пёс поднимается на борт и смотрит на матросов, смех обрывается.
У собаки — человеческие глаза. В них — приказ.
Бриг «Форвард» отдаёт швартовы. На причале остаётся толпа, не получившая ответов.
Впереди — только море. И холод.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЛЮДИ, КОТОРЫХ ВЫ ЗАПОМНИТЕ НАВСЕГДА
Ричард Шандон.
Ему под сорок. Широкие плечи, крупные, узловатые руки. Волосы русые, с ранней сединой — не от возраста, от бессонных вахт. Глаза стального цвета.
Шандон — первый помощник. Лучший в своём деле. Он провёл через шторма больше судов, чем у него седых волос. Он умеет гасить мятежи на корню и чинить рангоут в открытом море.
Но сейчас он — капитан без капитана.
Он получает письма в запечатанных конвертах. В них — маршрут. Координаты. Приказы. Они написаны твёрдым, резким почерком. Шандон выполняет их молча.
Он не знает, кто стоит за этими письмами. Но его рука, привыкшая держать штурвал, чуть заметно дрожит, когда он вскрывает очередной конверт.
Шандон — не трус. Он боится не смерти. Он боится неизвестности. А неизвестность дышит ему в затылок каждый день.
Доктор Клоубони.
Пятьдесят лет. Круглое, розовощёкое лицо, на котором написано такое искреннее, детское любопытство, что даже полярная стужа не может его стереть.
Он похож на упитанного, уютного библиотекаря, который забрёл на борт по ошибке. Очки в металлической оправе вечно запотевают. Он протирает их фланелью, с любовью извлечённой из необъятной сумки.
В этой сумке — всё. Засушенные растения, геологические молотки, банки для образцов, книги, карты, термометры, барометры и… баночка ванили. Где он взял ваниль? Зачем она ему в Арктике?
— Чтобы подслащивать пеммикан, — серьёзно отвечает доктор. — Вкус отвратительный, знаете ли.
Клоубони не боится. Совсем. Абсолютно. Когда матросы в ужасе смотрят на приближающийся айсберг, доктор достаёт записную книжку и начинает зарисовывать форму ледяного исполина.
— Поразительно! — восклицает он. — Вы только посмотрите на этот изумрудный отлив у подножия!
Клоубони — единственный, кто улыбается в этом путешествии. Без него корабль разорвала бы ненависть, уже зреющая в кают-компании.
Тот, чьё имя ещё не произнесено.
Он сойдёт на борт позже.
Вы почувствуете его приближение раньше, чем увидите. Воздух станет холоднее. Матросы замолкнут. Даже Дук — огромный дог — перестанет есть и будет смотреть на горизонт.
Он невысок. Даже худ. Бледное, нервное лицо человека, который забыл, что такое сон. Чёрные, коротко стриженные волосы. Борода — клинышком, густая, расчёсанная с пугающей аккуратностью.
Но глаза.
Глаза этого человека — дверь. Туда, где нет ничего, кроме одной-единственной мысли. Мысли, выжженной калёным железом на обратной стороне век.
Он почти не ест. Он почти не говорит. Он может стоять на мостике двадцать часов подряд, вцепившись в поручни, и смотреть.
Всегда в одну сторону.
На север.
Он ждал этой минуты всю жизнь. И теперь ничто — ни голод, ни мятеж, ни ледяная пустыня, ни сама смерть — не заставит его повернуть назад.
Его имя станет проклятием и легендой. Но пока — пока у него нет имени.
Есть только цель.
Джонсон.
Лицо, изрезанное морщинами, как старая карта. Бакенбарды седые, пушистые, вечно в инее. Руки в шрамах от гарпунов.
Джонсон плавал с Джеймсом Россом. Он видел, как уходят в ледяную тьму экспедиции и не возвращаются. Он помнит имена тех, кто остался во льдах навсегда.
Джонсон не верит, что они дойдут. Но он верит в долг. Он будет чинить рангошток замёрзшими пальцами. Он будет подбадривать молодых матросов, когда солнце исчезнет на четыре месяца. Он будет молча креститься, глядя на капитана.
Он знает, чем кончаются такие походы. Но он всё равно идёт.
Потому что таков закон моря.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГЕОГРАФИЯ. МЕСТА, КОТОРЫЕ СНЯТСЯ В КОШМАРАХ
Вы не найдёте этих названий в школьных учебниках географии.
Их наносили на карту кровью. Буквально.
Мыс Фарвель.
Южная оконечность Гренландии. Первая земля, которую видит команда. Здесь кончается Атлантика. Здесь начинается Другое.
Воздух меняется мгновенно. Он становится стерильным, острым, с привкусом ржавого железа. Море теряет зелень, становится свинцово-серым.
Команда ещё не знает, что этот воздух — первый глоток вечности.
Девисов пролив.
Плавучие льды. Айсберги.
Нет, не так. Айсберги.
Они не просто плавают. Они живут. Они дышат — издают низкий, вибрирующий гул, от которого закладывает уши. В их глубине пульсирует синева. Не голубая, не лазурная — космическая, плотная, древняя синева тысячелетнего льда.
Доктор Клоубони смотрит на них и видит готические соборы, минареты Багдада, руины Пальмиры.
Матросы смотрят и видят смерть.
Пролив Ланкастер.
Ворота в лабиринт. Здесь экспедиция вступает на путь, пройденный до них только одним человеком.
Капитаном, чьё имя стало синонимом вечной мерзлоты. Капитаном, чьи корабли нашли через двадцать лет — идеально сохранившимися, с чашками недопитого чая на столах и трупами в койках.
Никто не знает, что с ними случилось.
Никто не хочет узнать.
Остров Бичи.
Тишина.
Она здесь такая плотная, что режет барабанные перепонки. Здесь есть могилы. Три бугорка земли. Лёд законсервировал их так, что кажется — людей похоронили вчера.
Рядом валяются обручи от бочек, ржавый инструмент, оловянные ложки.
Это всё, что осталось от величайшей экспедиции XIX века.
Доктор Клоубони снимает шапку. У него дрожат губы.
Тот, чьё имя ещё не произнесено, стоит в стороне. Он не скорбит.
Он смотрит на север. За островом Бичи — только белое безмолвие.
Земля Короля Вильгельма.
Здесь нет ничего.
Только камни, отполированные ветром до зеркального блеска. Только ледяная пустыня, посыпанная гравием. Только следы саней, уходящие за горизонт.
Люди, которые оставили эти следы, тащили лодки. Они тащили их на юг.
Они не дошли.
Мыс Отчаяния.
Он существует в романе. Именно так — Отчаяние, с большой буквы. Он стоит на карте рядом с мысом Разлуки, мысом Горя, мысом Недоступным и мысом Поворотным.
Эти названия — не география. Это дневник человеческой боли, записанный на пергаменте вечной мерзлоты.
Форт Провиденс.
Посреди бескрайней белизны возникает чудо.
Стены из полупрозрачного льда. Внутри — аквамариновое, бирюзовое сияние. Свечи из стеарина пахнут мёдом. На полках — банки с пеммиканом, подписанные каллиграфическим почерком доктора.
Клоубони построил этот дворец. Он вспомнил о ледяном доме Анны Иоанновны в Петербурге и повторил подвиг русских мастеров посреди Арктики.
Снаружи — ледяная стена. На шесте — чучело тюленя.
В полярную ночь это единственное, что видят волки.
Море Свободы.
Никто не верил, что оно существует. Старые капитаны смеялись: «Открытое море на Полюсе? Бредни безумцев!»
Но оно есть.
Лёд обрывается. Резко. Внезапно. Как обрыв на краю света.
Перед форштевнем — чёрная, зеркальная вода. Она не замёрзла. Она дышит. Она фосфоресцирует из глубины — словно там, на дне, зажгли миллионы голубых ламп.
Птицы — огромные, с размахом крыльев в двадцать футов — закрывают небо.
Доктор Клоубони смотрит в эту воду.
Ему страшно впервые за всю экспедицию.
Но это не страх смерти. Это страх перед чем-то, чему нет названия.
Остров, у которого нет имени на картах.
Тёплая земля посреди вечного льда. Вулканический пепел хрустит под ногами. Из расщелин валит пар. Воздух тяжёлый, сернистый, пахнет серой и медным купоросом.
Ни снежинки на мили вокруг.
В центре острова — гора.
Идеальный конус. Склоны — цвета ржавчины и охры. Вершина курится дымом.
Тот, чьё имя ещё не произнесено, смотрит на эту гору.
Он знает: за ней — цель.
Он поднимется.
Что бы его там ни ждало.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ЗАПАХИ, КОТОРЫЕ НЕ ЗАБЫВАЮТСЯ
Эта книга пахнет.
Не бумагой и типографской краской — настоящими запахами, от которых щиплет в носу.
Порох.
Клоубони придумает, как отливать пули из замёрзшей ртути. Жидкий металл на пятидесятиградусном морозе становится твёрдым, как свинец. Пули получаются зеркальными, тяжёлыми.
Запах ртути — сладковатый, коварный, опасный. Им пахнет каждый выстрел.
Кожа.
Тюленьи шкуры. Моржовые шкуры. Их скоблят, мнут, выделывают. Запах жира въедается в кожу так глубоко, что не выветривается годами.
Матросы пахнут зверем.
Безумие.
У него нет запаха. Но он въедается в стены кают.
Четыре месяца полярной ночи. Чёрное небо, чёрные тени, чёрные мысли. Солнце не встаёт. Вообще. Четыре месяца.
Люди смотрят на огонь свечи и молчат часами. Собаки воют на невидимое. Матросы шепчутся: им кажется, что во льдах кто-то ходит.
Тот, чьё имя ещё не произнесено, ходит взад-вперёд по каюте.
Шаг. Поворот. Шаг. Поворот.
Восемь тысяч шагов за ночь.
Дук лежит у его ног и не сводит с хозяина глаз.
Пёс знает то, что люди отказываются понимать.
Это путешествие не закончится в Англии.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТО, ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ
Я не скажу Вам, кто такой капитан Гаттерас на самом деле.
Я не скажу Вам, почему он отправился в этот путь.
Я не скажу Вам, что нашли путешественники на вершине вулкана.
Я не скажу Вам, вернулся ли «Форвард» в Ливерпуль.
Я не скажу Вам, кто из офицеров выжил — и выжил ли кто-нибудь вообще.
Я не скажу Вам, что случилось с американцем, которого нашли умирающим на обломках судна с говорящим названием «Порпойз».
Я не скажу Вам, какую тайну скрывали запечатанные конверты.
Я не скажу Вам, почему компас на «Форварде» сошёл с ума задолго до того, как корабль вошёл во льды.
Я не скажу Вам ничего из того, что Вы узнаете, если откроете книгу.
Но я скажу Вам вот что.
Жюль Верн написал больше шестидесяти романов.
Они полны чудес: подводные лодки, путешествия на Луну, таинственные острова, гигантские кальмары, вулканы, пещеры, сокровища.
Ни в одном из них нет такого финала, как в «Капитане Гаттерасе».
Этот финал не даст Вам спать.
Вы будете возвращаться к последним страницам снова и снова, пытаясь понять: это победа или поражение? Триумф или катастрофа? Спасение или падение?
Ответа нет.
Есть только человек и собака.
Они идут на север.
Всегда на север.
ЗАЧЕМ ВАМ ЭТА КНИГА?
Сейчас, когда Вы читаете эти строки, Вы сидите в тёплой комнате.
У Вас есть чай, плед, электрический свет. За окном, может быть, дождь, или снег, или просто серое небо.
Вы в безопасности.
Герои «Капитана Гаттераса» никогда не будут в безопасности. Ни на одной странице.
Их ждут голод, цинга, мятежи, ледяные шторма, полярная ночь и встреча с тем, что невозможно объяснить.
Их ждёт ответ на вопрос, который мучает каждого человека, хоть раз смотревшего на ночное небо:
А что там? За горизонтом? За крайней чертой? Там, где лопается компас и кончаются карты?
Гаттерас решил это узнать.
Он заплатил за ответ всем, что имел.
Вы можете заплатить гораздо меньше.
Всего несколько вечеров. Несколько часов, когда за окном будет ветер, а Вы — во льдах Девисова пролива. Когда дыхание будет перехватывать не от сквозняка, а от вида айсбергов, поднимающихся из чёрной воды.
Откройте книгу.
«Форвард» ждёт только Вас.
P. S.
Если Вы когда-нибудь окажетесь в Ливерпуле — подойдите к Новым Принцевым Докам.
Встаньте на край причала.
Посмотрите на воду.
Говорят, в апреле, когда туман стелется над Мерси, можно разглядеть тень брига с чёрным корпусом.
Он всё ещё идёт.
На север.
…Гудвин, 1860.
Счастливого пути, капитан.
Мы ещё встретимся.
ИТОГОВЫЙ ВЕРДИКТ:
Кому читать: Всем, кто хоть раз заглядывался на карту и думал: «А что там?»
Кому не читать: Тем, кто боится холода. Тем, кто верит, что все истории должны заканчиваться хорошо.
Что получите: Бессонницу, мурашки на коже и вопрос, который останется с Вами навсегда.
Где Ваш Север?
Найдите его.