Дорогой Владимир Григорьевич, любимый друг Володя. Какая огромная жизнь! Сколько возвышенного и прекрасного. И сколько горького и ужасного. И как всё быстротечно. Протяни руку, и ты достанешь. Изумительны русские писатели, которые сложились в неповторимое явление, имя которому — деревенская литература. Было чудо, когда одновременно в русской литературной жизни появилось такое множество гениальных художников-духовидцев. То были прозаики, поэты, бесподобные литературные критики, философы. Они мощно, грозно, трагически поставили проблему русского народа и русской судьбы. И среди этих великанов ты был самый младший, жадно познающий, отважно находящий. Ты воспел это удивительное литературное явление, дав ему название "Серебряный век простонародья". Ты первый уловил новое литературное явление, которое рождалось помимо двух великих школ — литературы деревенской и городской, славянофильской и западной. "Клуб сорокалетних", который ты духовно возглавил, был союзом художников, угадавших грядущие перемены, ставших художниками перемен, вполне хлебнувшими это время. И немногие из них уцелели под развалинами века.
Твой духовный подвиг — это великое стояние. Ты вместе с малой когортой духовно уцелевших подвижников сражался с нашествием, с либеральным русофобским игом, сломавшим хребет советскому государству. Кругом все лежали ниц под пятой победителей. Генералы, политики, разведка, литераторы и художники. И только малая горстка подвижников после бури собралась в ковчеге, имя которому — газета "День". Ты создавал этот ковчег русского спасения, ты сберегал эту последнюю молекулу русской духовной неповторимости. Сберегал её в своём сердце, хранил от напастей, подвергался гонениям и ударам.
Как великолепны были вечера газеты "День", на которые ты приглашал лучших представителей русской поэзии и прозы. Как яростны были твои слова о величии и бессмертии России в пору, когда на русских костях плясало племя беспощадных победителей. Без тебя немыслима газета "День", немыслимо русское сопротивление. Немыслимо то нынешнее русское возрождение, которое ты выкликал, вымаливал, предвосхищал. Ты — певец русского в его древних, былинных, иконописных формах и в его неопознанном, выступающем из тумана будущем. Ты — традиционалист, оберегающий русское наследие, и авангардист, эпатирующий своими высказываниями робкие умы и души конформистов.
Ты работал в период, когда писать статьи означало получить удар кастета по голове, пулю в спину, мерзкие инсинуации — тебе под дверь подбрасывали мешок с гнилыми костями. Трагичным был 1993-й. Тогда вместе с Домом Советов сгорала газета "День". И тогда мы, слыша за спиной стук автоматов, бежали из Москвы в деревню к нашему другу Личутину и там три дня молились, пели песни, пьянствовали, обливались слезами, а потом вернулись в оккупированную Москву и затеяли новую газету — "Завтра".
Эти времена прошли. Множество чудесных людей исчезло. Настало новое русское время, которое выросло из той сбережённой нами молекулы Русского Бессмертия. Новая литература, новые темы, новые художники. И это время так нуждается в своём мыслителе, своём критике, который собрал бы вокруг себя новую когорту русских художников и объяснил народу и им самим их роль, их задачу. Рассказал им, как они не случайны, как они, вернувшиеся с донбасского фронта, продолжают традиции Лермонтова, Толстого, Гумилёва, Твардовского. Объяснил бы им, что такое бесстрашие в литературе и как не бояться жестоких ударов, которыми реальность отвечает художнику, если тот касается её оголённого, раскалённого провода. Ты был бесстрашен — ты касался этого провода. Он бил тебя молниями. Твоя душа в ожогах. Эти ожоги драгоценны, они драгоценнее всех наград. Ты весь в духовных наградах, Володя. В дни твоего юбилея, среди твоих седин и морщин, я обнимаю тебя, давнейший и любимый друг. И произношу тост: за русскую литературу, за Россию, за Бондаренко!