Новости про остров Эпштейна подаются как нечто небылое.
Мол, собрались тайно небедные рептилоиды - и додумались до такого, что оторопь берёт.
Но ещё царь Соломон с грустью писал:
Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.
Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас.
Почитаем немного Фёдора нашего Михайловича.
Который поездил по заграницам и вот о чём свидетельствует:
Я был в Лондоне всего восемь дней...
Это какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то пророчество из Апокалипсиса, воочию совершающееся.
Народ толпится в отворенных тавернах и в улицах. Тут же едят и пьют. Пивные лавки разубраны, как дворцы.
Всё пьяно, но без веселья, а мрачно, тяжело, и все как-то странно молчаливо.
Только иногда ругательства и кровавые потасовки нарушают эту подозрительную и грустно действующую на вас молчаливость.
Всё это поскорей торопится напиться до потери сознания...
Жёны не отстают от мужей и напиваются вместе с мужьями; дети бегают и ползают между ними...
В Гай-Маркете я заметил матерей, которые приводят на промысел своих малолетних дочерей.
Маленькие девочки лет по двенадцати хватают вас за руку и просят, чтоб вы шли с ними.
Помню раз, в толпе народа, на улице, я увидал одну девочку, лет шести, не более, всю в лохмотьях, грязную, босую, испитую и избитую: просвечивавшее сквозь лохмотья тело ее было в синяках.
Она шла, как бы не помня себя, не торопясь никуда, Бог знает зачем, шатаясь в толпе; может быть, она была голодна.
На неё никто не обращал внимания.
Но что более всего меня поразило - она шла с видом такого горя, такого безвыходного отчаяния на лице, что видеть это маленькое создание, уже несущее на себе столько проклятия и отчаяния, было даже как-то неестественно и ужасно больно.
Она все качала своей всклоченной головой из стороны в сторону, точно рассуждая о чем-то, раздвигала врозь свои маленькие руки, жестикулируя ими, и потом вдруг сплескивала их вместе и прижимала к своей голенькой груди.
Я воротился и дал ей полшиллинга.
Она взяла серебряную монетку, потом дико, с боязливым изумлением посмотрела мне в глаза и вдруг бросилась бежать со всех ног назад, точно боясь, что я отниму у ней деньги.
А вот впечатления Достоевского от поездки в Италию:
Да наш народ - святой в сравнении с тамошним!
Наш народ ещё никогда не доходил до такого цинизма, как в Италии, например.
В Риме, в Неаполе, мне самому на улицах делали гнуснейшие предложения - юноши, почти дети.
Отвратительные, противоестественные пороки - и открыто для всех, и это никого не возмущает.
А попробовали бы сделать то же у нас!
Весь народ осудил бы, потому что для нашего народа тут смертный грех, а там это - в нравах, простая привычка, - и больше ничего.
И эту-то "цивилизацию" хотят теперь прививать народу!
Да никогда я с этим не соглашусь!
До конца моих дней воевать буду с ними, - не уступлю.
Собеседница не верит и возражает:
- Но ведь не эту же именно цивилизацию хотят перенести к нам, Федор Михайлович! - не вытерпела, помню, вставила я.
- Да непременно все ту же самую! - с ожесточением подхватил он. - Потому что другой никакой и нет... Начинается эта пересадка всегда с рабского подражания, с роскоши, с моды, с разных там наук и искусств, а кончается содомским грехом и всеобщим растлением...
Вот такой точнейший диагноз из XIX века.
Роскошь и мода (а на острове Эпштейна тусовались именно роскошные модники) как-то незаметно превращаются в грязь и грех.
---------------------------------------
"Великая Отечественная Спецоперация"
Автору важна обратная связь, комментарии приветствуются
---------------------------------------