Или история про то, как 3 счастливых дня было у меня
Ездила я летом в Карелию.
Сначала до Питера на Сапсане, потом меняешь вокзал и до Сортвалы на Ласточке, потом высаживаешься глубокой ночью, но в сумерках (ибо ночи – белые), и еще часа 2 на машине вглубь леса. Селишься в шести звездах (гостиница, секонд хенд, ателье)...
I
...через пару часов просыпаешься (в лесу), час едешь ещё глубже (в лес), потом плывёшь (в лес) на резиновой лодке.
И вот тебе кажется, что самое сложное позади, ты на месте и можно, наконец-то, кино снимать.
Администрация заботливо предупреждает смотреть под ноги, потому что кругом гадюки. Мажешь актеров золой, грязью, пеплом, смотришь, как взрывают двухэтажный дом. У пиротехников не срабатывает вторая посадка и никто не знает когда ёбнет взорвется вторая бомба. Ассистентам в этот момент (в 3 утра и в 3-х метрах от бомбы) срочно нужно стирать. Не пускаешь их, мотивируя тем, что отстирывать от костюмов кишки сложнее, чем сажу. На обратном пути снова плывёшь на лодочке, художник по гриму купает череп в речке, потому что на прошлой смене клеила к нему кашу, чтобы её сожрали в кадре опарыши.
II
На следующее утро просыпаешься в +8 и в абсолютном молоке, в кадре - два раздетых ребенка. Дождь стеной, грязи - по колено. Ноги вязнут, переворачиваются машины. На месте вчерашнего пожара находишь чёрную жабу, решаешь, что она в саже, просишь у неё прощения, макаешь ветку в лужу и пытаешься отмыть. В процессе понимаешь, что она, тварь, не в саже, а просто чёрная. Всем грим-костюмом растираешь спиртом детей, запаковываешь в целлофан и гидрокостюмы, дуешь на них феном. Вся одежда на тебе мокрая от кепки до трусов. Мечтаешь о колготках и бане (ненавидишь то и другое).
Возвращаешься в гостиницу за полночь, засыпаешь до того, как голова долетела до подушки...
III
...просыпаешься от того, что актриса из соседнего номера не понимает как включить кофеварку и считает это достаточным поводом нам снова встретиться в 6 утра. Встаёшь, уважая возраст. Снова едешь на площадку. Одеваешь втроём целую деревню, в кадре - куры, волки, бараны и снова дети. В рацию орут, что барана парализовало (оказалось ногу отлежал), с постера, на стене карельской избы, лучезарно улыбается Фёдор Смолов. Волки неуправляемые, не реагируют на команды, сожрали реквизит и показывают оператору яйца. Режиссёр в ужасе, вместо воздуха – кисель из комаров, в поле по-прежнему гадюки. Кто-то надевает хромакейный костюм и бежит на четвереньках, вместо волка.
А ты стоишь и думаешь: «Господи, какое же счастье, что я сегодня в поезде сплю», и слышишь голос координатора: «Света есть одно место, но...», орёшь «ДА!!!!!!!!!!», не дожидаясь что там после «но», а после «но» там фургон с баранами.
И вот едешь ты на вокзал, через бесконечный карельский лес, в фургоне с баранами, под разговор двух реквизиторов о том, какая сука этот волк. Как сожрал он все исходящие пирожки, и как первому реквизитору пришлось за ними ехать на квадроцикле, и как закончился бензин посреди бесконечного леса, и как МЧС дозвонилось на выключенный телефон.
И как второй реквизитор утром потерял пять тысяч, но уже к обеду добрая финская бабушка учила его читать на перекрёстке колдовскую книгу так, чтобы тот, кто украл пять тысяч, поскорее бы умер в страшных муках (вариант "проеб**, потому что долб***", не рассматривался).
В конце реквизиторы решают, что в реквизиторском цеху достигли потолка и пора им продюсировать.
Вылетаешь из фургона, спешно смываешь с себя бараний аромат и морок, что когда-нибудь пересечёшься с такими вот "продюсерами", снова садишься в машину и спустя 2 часа дороги ты на вокзале Сортавалы.
Сидишь, любуешься чайками, лицо подставляешь ласковому солнцу.
Потом думаешь «тут же два вокзала, по-любому не на тот привезли», и в следующую секунду бежишь с чемоданом через бескрайний карельский лес, потому что такси... нет такого слова.
И вот залетаешь ты в поезд, который уже тронулся, находишь купе нужное, приветствуешь попутчиков и со вздохом оргазма заволакиваешь своё охеревшее за эти три дня тело на верхнюю полку двухэтажного поезда (это на которой разогнуться невозможно).
Желаешь доброй ночи попутчиками, отворачиваешься к стенке, и...
…и слышишь вот такой диалог: мама (35), мальчик (7)
– Мамочка, ты потому что со злом делаешь, вот Боженька и не помогает, потому что Боженька не уважает тех, кто злится.
Мама фыркает.
– прости, Мам! Простиии.
– Твои прости, Лука, это пустословие. Противнющий мальчишка. Ничего не значат твои «прости».
И лежишь ты теперь, и думаешь:
«Господи, дай ума запомнить, что полка низкая. Ибо ежели подорвусь я с будильником, и лоб мой в потолок впечатается, я же вложу в слова всё, что за три дня этих вытерпела.
Не должны эти люди нежные, Господи, услышать того, что услышат.»