В Тюмени есть своя «Атлантида», и покоится она вовсе не на дне океана, а под восьмиметровым слоем песка на улице Мельникайте. История эта началась в апреле 2017-го и с каждым годом обрастает такими подробностями, что отделить правду от вымысла уже почти невозможно. Да и нужно ли? Может быть, именно в этой разноголосице и скрывается главная правда — о том, как мы обходимся с собственным прошлым, когда оно некстати высовывает нос из земли прямо под ковш экскаватора.
Рабочие «Мостостроя-11» копали временный причал под пирс. Обычная стройка, обычный грунт, обычный песок. И вдруг — железо. Не арматура, не забытая бочка, а настоящая носовая часть старинного судна. Кованый острый форштевень, клепаные листы обшивки, деревянный набор внутри железной рубашки . Кто-то из очевидцев, попросивших не называть имени, потом рассказывал: палуба была шириной не меньше двух метров, ее сперва трактором чуть тронули, а потом уже вручную обкапывали .
Тут начинается самое интересное. Не с самим кораблем, а с нашими представлениями о том, как должны работать государственные механизмы. Потому что корабль этот — он как лакмусовая бумажка: каждый увидел в нем ровно то, что хотел увидеть, и обошелся с ним ровно так, как привык обходиться с историей.
Гай Першинг, директор Музея частных коллекций, прибежал на стройку едва ли не на следующий день. Опоздал. Место уже сравняли с землей, сверху насыпали восемь метров песка, и техника утрамбовывала эту свежую насыпь так старательно, будто там вообще никогда ничего не было . Рабочие пожимали плечами: «Ничего не знаем, ничего не видели». Кто-то из низового начальства шепнул, что судно, скорее всего, распилили автогеном и увезли в металлолом. Другие утверждали, что закопали прямо на месте — и песок сверху не даст никаким археологам до него добраться .
Павел Ситников, известный в Тюмени краевед и историк, потом с горечью признал: нам не хватило буквально одного дня . Одного дня, чтобы приехать, посмотреть, обмерить, сфотографировать. Экскаваторщики работали быстрее.
В Главном управлении строительства развели руками. Или не развели — в зависимости от того, кому верить. Пресс-секретарь ГУСа Ольга Крюкова объяснила журналистам, что их специалисты на место не выезжали, потому что подрядчик доложил: объект исторической ценности не представляет, уже утилизирован . На каком основании подрядчик сделал такой вывод, кто именно из сотрудников «Мостостроя-11» выступал в роли эксперта по судостроению XIX века и проводилась ли вообще какая-либо экспертиза — вопросы, оставшиеся без ответов.
Краеведы же, напротив, от возбуждения теряли сон. Павел Ситников, всмотревшись в единственную уцелевшую фотографию, вдруг произнес слово, от которого у музейщиков перехватило дыхание: «коч» . Для тех, кто не в теме: коч — это старинное поморское судно, приспособленное для ледового плавания, настоящая легенда русского Севера. Если бы находка действительно оказалась кочем, это была бы сенсация мирового масштаба. Ни одного подлинного коча не сохранилось до наших дней. В Красноярске, например, стоит макет в натуральную величину — и это уже считается событием. А тут — настоящий, железный, двухсотлетний, да еще и в удивительной сохранности.
Правда, профессор Александр Ярков быстро остудил пыл энтузиастов: суда из дерева, обитые железом, начали появляться лишь с середины XIX века . Слишком поздно для кочей. Скорее всего, это обычный баркас или пароход времен активного освоения Сибири, когда купцы гоняли по Туре товары в Тобольск и дальше. Ценный, редкий, но не уникальный. Хотя — кто теперь скажет точно?
Самое поразительное во всей этой истории даже не исчезновение корабля. Самое поразительное — как единодушно разные люди в разное время называли одну и ту же причину его гибели: сроки. Строители боялись не уложиться в график. Чиновники боялись срыва контрактов. Даже краеведы, возмущаясь до хрипоты, в глубине души понимали: ну кто ж остановит стройку ради какой-то железки? Наталья Войнова из музейного комплекса имени Словцова сказала тогда с удивительной трезвостью: «Строителей тоже можно понять, они пытаются сдать мост-дублер в сроки, раскопки замедлили бы процесс» .
Замедлили бы. Остановили бы. Может быть, даже перекроили бы весь план работ. И все ради чего? Ради «не представляющего исторической ценности» судна, чей возраст — по одним оценкам сто лет, по другим — двести, а по третьим — и вовсе неизвестно, потому что никто так и не провел дендрохронологический анализ древесины.
В комитете по охране объектов историко-культурного наследия Тюменской области сказали коротко: запросов не поступало, информацией не располагаем . И это, наверное, самый красноречивый комментарий. Никто не запрашивал. Никто не обращался. Никто даже не попытался запустить официальную процедуру, которая — возможно, да, возможно — и вправду закончилась бы ничем. Но хотя бы попробовать.
Через несколько лет, когда страсти поутихли, история обросла новыми слоями. Появилась версия, что на самом деле никакого корабля не было, а все фотографии — липа. Потом всплыли свидетельства тех, кто видел остов еще в 80-х, когда Тура сильно обмелела и обнажила дно. Кто-то вспомнил, что чуть выше по течению из воды торчали похожие останки — может быть, того же самого судна, может быть, другого .
Гай Першинг, уставший биться в закрытые двери, вынес приговор, скорее грустный, чем гневный: «Это станет городской легендой. Есть под землей что-то или нет — никто уже не узнает» .
И ведь правда. Восемь метров песка — это не просто могила. Это такая глубина, на которую никто никогда не полезет добровольно. Ради чего? Ради сомнительной железки, которая неизвестно кому принадлежала, неизвестно когда затонула и неизвестно зачем вообще нам сдалась? Мост стоит. Машины едут. Графики соблюдены. Корабль, пролежавший в земле двести лет, уничтожен за два дня.
А может быть, все это — притча. Не про конкретный корабль, не про конкретную стройку, не про тюменских чиновников и не про ушлых подрядчиков. А про то, как мы вообще привыкли обращаться со своим прошлым. Оно нам мешает. Оно торчит из земли не вовремя и не в том месте. Оно требует внимания, денег, времени, которых у нас нет и никогда не будет. И мы его — в песок. Аккуратно, культурно, трактором.
Только песок, как известно, имеет свойство со временем сползать. Вода — размывать берега. А память — прорываться наружу самыми неожиданными способами. Через десять лет, через двадцать, через пятьдесят. И тогда, глядя на очередное обнажившееся днище, наши потомки будут гадать: что это было? Коч? Баржа? Пароход? Чей? Откуда?
И удивляться, глядя на архивные фотографии 2017 года: как можно было такое закопать? Или ....ть?