- Леночка, ну ты же понимаешь, это просто ниточки! - голос Тамары Викторовны звенел, как дешевый китайский колокольчик, назойливо и пусто. - Тем более, мы же свои люди. Соседки! Я тебе вон, рассаду помидоров по весне давала? Давала. А ты мне за этот платок такую цену ломишь, будто он из золотого руна связан.
Елена стояла в дверях собственной кухни, прижимая к груди невесомое облако из тончайшего мохера. Цвет - «серо-зеленый», её любимый. Две недели бессонных ночей, когда пальцы немели от тонкой спицы, а глаза слезились при свете настольной лампы. Она вывязывала каждый зубчик, каждый ажурный листик с такой любовью, будто вплетала в полотно свои самые светлые мысли.
- Тамара Викторовна, так ведь нитки итальянские... - тихо начала Елена, чувствуя, как к горлу подкатывает привычный, липкий комок. - И работа сложная, тут же схема авторская.
- Ой, брось! - соседка бесцеремонно отодвинула Елену и прошла к столу, беспардонно щупая изделие неухоженными пальцами. - Схема, шмема... Ты же всё равно сидишь, телевизор смотришь, руки-то занять надо. Это же хобби, Лена! За хобби деньги брать - грех. Давай так: я тебе тысячу даю, и по рукам. Больше у меня всё равно нет, а тебе на чай с баранками хватит.
Елена опустила глаза. В голове пульсировала мысль: «Тысяча? Да только пряжа стоила полторы!». Но вслух она лишь выдавила бледную улыбку. Стыд обжигал уши. Ей было неловко за то, что она вообще заговорила о деньгах. Казалось, что просить достойную оплату - это всё равно что выходить на паперть или, того хуже, грабить беззащитную пенсионерку. Хотя Тамара Викторовна, работавшая в городской администрации и только что вернувшаяся из круиза, на «беззащитную» никак не тянула.
- Хорошо, Тамара Викторовна. Пусть будет тысяча, - прошептала Елена, протягивая пакет.
Когда за соседкой закрылась дверь, Лена бессильно опустилась на табуретку. На столе лежала помятая купюра. Одна. За две недели жизни, за мастерство, отточенное годами, за боль в натруженной спине. В этот момент она ненавидела себя. Ненавидела свою слабость, свою «интеллигентность», которая на поверку оказалась просто отсутствием хребта.
***
Елена начала вязать еще в глубоком детстве. Бабушка, строгая женщина с сухими, пахнущими полынью руками, учила: «Вещь должна служить человеку, Леночка. А доброта - она тихая. Негоже на таланте наживаться, людям помогать надо». Эта установка вросла в сознание, как старый плющ в кирпичную кладку.
В девяностые Елена обвязывала всю семью. Муж, вечно пропадавший на заводе, носил её свитера с косами под курткой, дети щеголяли в ярких шапках. Потом дети выросли, муж ушел к «молодой и перспективной», а вязание осталось единственным якорем, не дающим утонуть в пустоте однокомнатной квартиры.
Подруги восхищались. «Ой, Ленок, ну ты волшебница! Свяжешь племяннику жилетку?». И Лена вязала. Бесплатно. Или за коробку конфет, от которых у неё потом болели зубы и совесть. Она работала в библиотеке, получала свои крохи и боялась даже помыслить о том, чтобы превратить искусство в доход.
Внутренний критик, говорящий голосом строгой бабушки и бывшего мужа, ежедневно нашептывал: «Кому это нужно? Сейчас в магазинах всё есть. Ты просто баба со спицами. Не высовывайся». И Лена не высовывалась. Она прятала свои шедевры в шкаф, пока однажды дочь, приехавшая в гости, не устроила настоящий скандал.
- Мама, ты понимаешь, что это - люкс? - Ольга крутила в руках кардиган, связанный из неокрашенной шерсти альпаки. - В столице, в бутиках такое стоит как твой подержанный «Логан»! Почему ты отдаешь это за «спасибо» тёте Вале или за тысячу рублей этой наглой соседке?
- Оля, ну как ты не понимаешь... - Елена оправдывалась, вытирая руки о фартук. - У людей же денег нет. А мне несложно. И вообще, торговаться - это грязно. Неудобно мне.
- Удобно на шее у тебя сидеть, мама! - отрезала дочь. - Значит так. Я создаю тебе страницу в соцсетях. Называться будет «Магия петли». И цену ниже пяти тысяч ты ставить не имеешь права. Поняла?
Елена тогда только вздохнула. Пять тысяч? За кофту? Да её в родном городке за такие деньги на площади камнями забросают.
***
Первые заказы из интернета вызывали у Елены паническую атаку. Каждый раз, когда в мессенджере всплывало сообщение: «Сколько стоит?», она начинала мелко дрожать. Писала цифру, стирала, уменьшала вдвое, снова стирала. В итоге часто отвечала: «Сколько дадите».
Клиенты чувствовали эту неуверенность. Одни платили честно, другие - пользовались добротой, «забывали» перевести остаток или придирались к каждой ворсинке, чтобы выбить скидку. Елена плакала по ночам, но продолжала вязать. До тех пор, пока не случилась история с Анной Михайловной.
Анна Михайловна была дамой «из бывших». Благородная седина, идеальная осанка, взгляд, пронзающий насквозь. Она заказала сложнейшую шаль для своей внучки-невесты. Работа - ювелирная.
Елена работала как проклятая. Она даже взяла отпуск за свой счет в библиотеке. Когда заказ был готов, она поняла: это вершина её творчества. Тончайший шёлк и бисер, переливающийся в узорах, как капли росы.
- И сколько я вам должна, милочка? - спросила Анна Михайловна, примеряя шаль перед зеркалом.
Елена сглотнула. Она заранее репетировала фразу «Семь тысяч». Для неё это была космическая сумма. Но глядя на роскошную женщину, она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой.
- Ну... вы знаете... сколько посчитаете нужным... - пролепетала она, краснея до корней волос.
Анна Михайловна медленно повернулась. Её глаза сузились.
- Вот как? - она достала из сумочки кошелек, вынула две купюры по пятьсот рублей и положила на стол. - Достаточно?
Елена замерла. Тысяча рублей. За шедевр. За неделю жизни без сна. За материал, который стоил три тысячи.
- Но... - начала было она.
- Вы сами сказали: сколько посчитаю нужным, - холодно отрезала дама. - Я посчитала, что ваша работа стоит именно столько. Раз вы сами себя не цените, почему это должна делать я?
Эта фраза ударила Елену сильнее, чем если бы её ударили наотмашь по лицу. Анна Михайловна не уходила. Она стояла и смотрела, как у Лены дрожат губы.
- Запомните, деточка, - уже мягче сказала клиентка. - Стыдно не деньги брать. Стыдно свой талант в грязи валять. Вы сейчас не мне услугу оказали, вы плюнули в лицо каждой мастерице, которая пытается выжить своим трудом. Вы демпингуете, вы обесцениваете саму суть ремесла. Заберите свою шаль.
Она забрала купюры со стола.
- Я не возьму эту шаль за тысячу. И за семь не возьму. Когда научитесь говорить «двадцать», тогда и звоните. А пока - носите сами. Можете подарить соседке, она оценит.
И она ушла, оставив Елену в звенящей тишине.
***
Две недели Елена не подходила к спицам. Они казались ей холодными, острыми иглами, которые кололи саму душу. Она вспоминала слова Анны Михайловны снова и снова. «Стыдно талант в грязи валять».
В это время к ней зашла Тамара Викторовна. Опять.
- Леночка, слушай, у меня племянница замуж выходит. Свяжи ей такой же платок, как той женщине, ну, белый. Я видела в окне, ты его сушила. Только давай по-соседски, за пятьсот? У меня сейчас траты, сама понимаешь...
Елена посмотрела на соседку. Увидела её дорогие туфли, свежий маникюр и ту самую наглую уверенность в том, что ей все обязаны. И вдруг внутри что-то щелкнуло. Будто деталь в сложном механизме встала на место.
- Нет, Тамара Викторовна, - голос Елены прозвучал на удивление твердо. Даже она сама испугалась этого звука.
- Что «нет»? - соседка осеклась. - Денег мало? Ну ладно, семьсот.
- Нет, - Елена встала. - Этот платок стоит двадцать пять тысяч рублей. И я не шучу.
Тамара Викторовна поперхнулась воздухом. Её лицо пошло красными пятнами.
- Ты что, белены объелась, библиотекарша? Двадцать пять тысяч? За тряпку? Да я за эти деньги... да я... Ты совсем совесть потеряла! Старых друзей грабить!
- Совесть - это когда вы уважаете чужой труд, Тамара Викторовна, - спокойно ответила Елена, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое чувство собственного достоинства. - Я трачу на это свою жизнь. Своё зрение. Свои знания. Если для вас это «тряпка» - рынок за углом, там акрил по двести рублей. Всего доброго.
Когда дверь за разгневанной соседкой захлопнулась (на этот раз с грохотом), Елена не села на табуретку плакать. Она подошла к зеркалу. На неё смотрела женщина с прямой спиной. У неё всё ещё были морщинки у глаз, но взгляд изменился. В нём больше не было извиняющейся мольбы.
***
Она начала учиться заново. Не вязать - это она умела в совершенстве. Она училась считать.
Елена завела тетрадь. В одну колонку она выписала стоимость пряжи, амортизацию спиц, стоимость электроэнергии. В другую - часы работы. Она разделила свою зарплату в библиотеке на часы и поняла, что даже по самым скромным меркам её изделия должны стоить в пять-шесть раз дороже, чем она брала раньше.
Но главное - она начала работать с «головой». Каждый раз, когда хотелось занизить цену, она вспоминала лицо Анны Михайловны и холодную фразу про «плевок в лицо другим мастерицам».
Она переоформила страницу в соцсетях. Теперь там были не просто фото изделий на фоне старых обоев. Дочь помогла сделать профессиональную фотосессию. Елена в своих шалях выглядела как королева, сошедшая с полотен старых мастеров. Под каждым постом она начала писать не просто «вяжу на заказ», а историю создания вещи. О том, как подбирался состав, как искался узор, какую энергетику несет в себе ручная работа.
И люди потянулись. Другие люди.
Не те, кто искал «подешевле», а те, кто искал «навсегда». Те, кто понимал, что вещь, созданная руками, имеет душу.
***
Прошло три месяца. Елена уже уволилась из библиотеки - заказов было столько, что времени на выдачу книг не оставалось. Но один звонок заставил её сердце пропустить удар.
- Елена Николаевна? Это Анна Михайловна. Помните меня?
- Конечно, - рука Елены крепче сжала телефон.
- Моя внучка всё еще хочет ту шаль. И я видела ваши последние работы. Вы изменились. Скажите, какова цена за «Свадебную симфонию»?
Елена закрыла глаза. Пальцы по привычке задрожали, но она приказала себе дышать ровно. Перед глазами пронеслись все её бессонные ночи, все сомнения и та самая унизительная тысяча рублей на столе.
- двадцать пять тысяч, Анна Михайловна. Плюс стоимость материалов - это еще пять. Итого тридцать тысяч рублей. Предоплата пятьдесят процентов.
На том конце провода повисло молчание. Длинное, тягучее, как непряденая шерсть. У Елены вспотели ладони. «Сейчас она скажет, что я сумасшедшая. Сейчас она бросит трубку», - колотилось в висках.
- Наконец-то, - голос Анны Михайловны был полон искреннего уважения. - Диктуйте номер карты. Я пришлю всю сумму сразу. И знаете что... Добавьте еще пять тысяч за срочность. Я хочу, чтобы вы знали: я ценю каждую минуту, потраченную вами на эту красоту.
Когда пришло уведомление о зачислении денег, Елена расплакалась. Но это были не слезы обиды или унижения. Это были слезы освобождения. Она вдруг поняла, что деньги - это не «грязь». Деньги - это эквивалент уважения. Это энергия, которую мир возвращает тебе за то, что ты делишься своим светом.
***
Спустя месяц Елена шла по городу.
Навстречу шла Тамара Викторовна. Увидев Елену, она сначала хотела отвернуться, но любопытство взяло верх.
- О, Лена! Смотрю, приоделась. Вон, пальто какое дорогое. Видать, нашла дураков, которые за твои ниточки втридорога платят?
Елена остановилась. Она посмотрела на соседку - не с яростью, а с легкой жалостью.
- Знаете, Тамара Викторовна, - мягко сказала она. - Дураки - это те, кто не умеет ценить ни своё, ни чужое время. А мои клиенты - это люди, которые покупают не «ниточки». Они покупают частичку моей жизни и тепла. И это стоит дорого.
Она прошла мимо, чувствуя, как осенний ветер играет кистями её шали.
Вечером Елена сидела в своем новом кресле, в светлой мастерской, которую она оборудовала на балконе. На столе стоял дорогой чай, а рядом лежала стопка заказов на три месяца вперед. Она взяла спицы, и они привычно застучали в тишине. Но теперь этот стук не был жалобным. Это был ритм уверенного в себе человека.
Она больше не боялась называть цену. Потому что теперь она знала: когда ты любишь то, что делаешь, и уважаешь себя, весь мир начинает относиться к тебе так же. Стыд ушел, оставив место чистому творчеству и тихой радости от того, что справедливость всё-таки существует. И создаем её мы сами - своими руками и своим твердым словом.
