Все билеты на первые спектакли с участием актера Михаила Ефремова, который выйдет на сцену театра «Мастерская «12» Никиты Михалкова» 25 и 26 марта, стремительно выкуплены. Быстрее, чем раскупали «Гарри Поттера» в первую ночь продаж. Это темп спекулянтов у Большого театра в девяностые.
Символ богемы
Официально объяснение ажиотажа (в трактовке пресс-службы театра):
«Указанный спектакль является первой премьерой текущего театрального сезона, что традиционно сопровождается повышенным вниманием со стороны зрительской аудитории, профессионального театрального сообщества и средств массовой информации»).
Не без доли лукавства сия объяснялка ©, как по мне, скорее всего, ажиотаж постулирован не «любовью к Михалкову» и даже не чистым состраданием к Ефремову, а нашей вечной тягой к зрелищу покаяния + падшего ангела.
Михал-Олегович был не просто актёром, а символом московской богемы: талантливый, остроязычный, пьющий, политически дерзкий. Его смертельное ДТП превратило любимца публики в изгоя, и страна наблюдала редкий для нас случай: не метафорическое, а буквальное падение кумира с последующей отсидкой.
Теперь былой оппозиционер выходит на сцену у Михалкова — патриарха консервативного лагеря, который публично говорил, что Ефремов «потерял реальность», но «многое понял» и заслуживает шанса.
В одном шоу сплетено несколько сюжетов:
– возвращение грешника из заключения;
– попытка «очищения» через искусство (роль в психологической драме про бывших супругов и разрушенную жизнь подозрительно рифмуется с его биографией);
– союз бывшего либерального клоуна с главным государственным режиссёром.
Зритель идёт не только «на Ефремова», которого искренне любят за прежние роли, и не только «на Михалкова-бренд»; он идёт посмотреть, что бывает с человеком после катастрофы, способен ли он играть правду о себе или всё превратится в дорогую мизансцену о прощении.
В этом и есть формула ажиотажа: это не культурное событие, а моралистическое шоу. Мы покупаем билеты, чтобы убедиться, существует ли в нашей вселенной вторая серия для тех, кто уже окончательно всё проиграл — и заодно проверить, не слишком ли дёшево теперь стоит слово «искупление».
«Подонок и убийца»
Во время судебного процесса я говорил со многими коллегами. Мнения звучали разные, но чаще — несдержанные. Дмитрий Губерниев, например, в прямом эфире вынес свой вердикт: «Ублюдок-артист должен быть в тюрьме! Подонок и убийца». Эти слова были произнесены с тем привычным телевизионным темпераментом, с которым в России часто путают моральную силу с громкостью голоса. Выслушал я тот пассаж коллеги без удовольствия.
«Веселие Руси — питие есть», — сказано много веков назад. И, право же, почему русский журналист или актёр должен быть исключением из этого правила? Мы народ, склонный к крайностям — и в горе, и в веселье, и в осуждении. Вчера мы аплодировали, сегодня требуем казни.
Конечно, святым Михаила Ефремова не назовёшь. Случилось страшное — погиб невинный человек. И это нельзя оправдать, как нельзя вернуть жизнь. Но есть то, что я не позволю себе игнорировать — намерение. Ведь важно не только то, что случилось, но и то, хотел ли человек зла. Ефремов не собирался выезжать на встречную полосу, не хотел никого убить. Его вину установил суд, но намерения — тема для совести, не для присяжных.
Андрей Новиков-Ланской как-то высказался весьма точно:
«В русской культуре намерение более значимо, чем само действие. Потому что сущность поступка - в интенции, а не реализации. Это частный случай общего правила о том, что внутреннее важнее внешнего. Все неумышленное легко прощается - потому что оно случайное, не совсем настоящее. Неосуществленный умышленный план в этом смысле - гораздо более серьёзная и непростительная вещь».
Мы живём в эпоху, когда любое падение на глазах публики превращается в зрелище. Когда общественное осуждение подменяет правосудие, а телевизионные эмоции — сострадание. Но именно здесь проходит граница между обществом, которое мстит, и обществом, которое думает.
Особый случай
Знаете, в чем главная проблема нашей нынешней культурной жизни? В том, что она перестала быть поводом. Спектакли идут, книги выходят, премии вручаются, но все это — словно в стеклянном аквариуме, сквозь толстое, пуленепробиваемое стекло. Ты видишь движение, но не слышишь звука. И главное — это никак тебя не касается. А тут — коснулось. Да еще как.
Это ажиотаж, которого Москва не знала со времен доперестроечных гастролей каких-нибудь невозвращенцев.
И все спрашивают: «Почему? Почему именно он? Почему именно сейчас?»
Я не люблю слова «актуальный» — оно затаскано кураторами современных биеннале до состояния ветоши. Но тут случай особый. Тут случай — прецедентный.
Михаил Ефремов — это не просто актер, вернувшийся на сцену. Это человек, который первым из своего круга, из плоти и крови нашего любимого, пьющего, гениального, безответственного поколения, предъявил стране неподъёмный счёт. Он прожил на наших глазах полный драматургический цикл — от «Что наша жизнь? Игра!» до «Кому на Руси жить хорошо?» с элегическим ответом «Никому». Он сыграл русскую судьбу в ее самом буквальном, самом страшном, самом шекспировском варианте: слава, падение, тюрьма, покаяние. Это ли не готовый сценарий? Это ли не «Гамлет» без датского замка, а в декорациях Садового кольца?
Никита Михалков — режиссер, которого принято ругать за плакатность и не принято хвалить за ум, — тут, как это с ним часто бывает, поступил дьявольски точно. Он не стал делать вид, что ничего не случилось. Никит-Сергеич не предложил нам забыться и посмотреть легкую комедию. Он взял старый, сорокалетней давности сценарий — «Без свидетелей», камерную драму, где всего два человека и одна комната. И превратил эту комнату в камеру, а диалог — в исповедь. Экс-жену героя играет Анна Михалкова.
Спрос на подлинность
А самому Ефремову теперь не надо играть. Ему достаточно выйти.
Миша давно уже не просто актер. Он — явление на стыке. На стыке скандала и трагедии, искусства и уголовного кодекса, всеобщей любви и всеобщего же морального суда.
Мы идём смотреть не спектакль. Мы идём на таинство. Мы идём удостовериться, жив ли еще тот самый «последний из могикан» московского интеллигентского либерализма, тот самый Ефремов с его фирменной, чуть пьяной, бесконечно обаятельной интонацией — и есть ли в этой интонации новые ноты.
Спрос на Ефремова — это спрос на подлинность. В эпоху, когда все политики говорят словами политтехнологов, все блогеры — словами рекламодателей, а все актёры мечтают озвучивать мультфильмы про богатырей, вдруг оказалось, что в «Мастерской» репетирует человек, у которого слова и жизнь совпали до степени тождества. Страшного, неудобного, но тождества.
Перекупщики, разумеется, уловили этот спрос раньше всех. Они, как акулы, чувствуют каплю крови в океане равнодушия. Они взвинтили цены (читал, уже по 90 тысяч отдают вместо официальных 25), и это возмутительно, и это безнравственно, и — это абсолютно рыночно. Потому что чуда не произошло: мы не стали жить в мире, где за подлинность платят меньше, чем за симулякр. Мы платим, и готовы платить ещё, лишь бы увидеть, как человек на сцене справляется с самим собой.
Мы — соучастники
Я не знаю, каким будет спектакль. Может быть, Михалков, как опытный дрессировщик, перегрузит пространство символами. Может быть, Анна Михалкова, актриса редкой внутренней силы, переиграет партнера всухую. Может быть, сам Ефремов, не выдержав этого давления, уйдет в защитную, автоматическую игру. Не знаю.
Но я точно знаю другое. В эти два мартовских вечера в зале будет стоять та самая тишина, которой не купишь ни за какие деньги. Тишина абсолютного внимания. Тишина, в которой слышно, как скрипят половицы русской истории.
Мы ведь, в сущности, не зрители. Мы — соучастники. Мы — те самые свидетели, которых не позвали, но которые пришли сами.
Пять лет назад, когда прозвучал приговор, я попросил тёзку подсудимого, своего друга + коллегу – Леонтьева написать предисловие к моей книге «Михаил Ефремов. Последняя роль», процитирую:
«Что делается с людьми? Эти, которые «рукопожатные», со светлыми лицами. Ходят и отмечаются, как собачки перед столбом. Жалко? Не жалко! Пусть по полной пойдёт!
Наши тоже. С нехорошими лицами. Надо тоже отметиться, как собачка у столба: «Все равны перед законом!» Не дай Боже уйдет! Будем наблюдать.
Я прокуратуру понимаю. Она занимается надзором. Что же вы все в прокуратуре? Что же вы за люди? Это не христианская вообще, а языческая вакханалия. Сакральная жертва им нужна. Вот закалим публично, возопим и будет все в порядке. Всем плевать на Мишку, на Захарова (жертва ДТП на Садовом – Е.Д.) плевать. Никого это не касается. Никому они не нужны. Все свои проблемы решают. Это картина массового мародерства.
А если бы Высоцкий такое сделал? Ведь мог бы. Давайте честно. Мог. На своём «Мерседесе». Давайте Высоцкого сотрём? Помолчите. Это не позиция. Это чувства. Шут, клоун — это душа нации. Чистый и добрый человек».
Утверждать, что я знаю, каково это — выйти на сцену после всего, было бы с моей стороны наглостью. Но позволю себе одну вольность. В финале, когда погаснет свет и Ефремов останется один под софитом, он — осознанно или нет — сыграет главную роль в своей жизни. Он сыграет человека, у которого спросили: «Как ты смеешь?» — и он не нашёл другого ответа, кроме как выйти и сыграть. Это и есть то самое, о чем писал 70 лет назад (в 1956) Борис Пастернак: «И пораженье от победы ты сам не должен отличать».
Впрочем, о чём это я? Билетов все равно уже нет.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Приговор Америке от Брайана Мэя из Queen: легендарный музыкант решил больше не выступать в США
Константин Богомолов: «Просто я человек, безусловно любящий хулиганство»
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru