Это история не про героиню с плаката. Это история про живую Женьку, которая боялась темноты, плакала по погибшим подругам и каждую ночь заставляла себя подниматься в небо, где рвались снаряды.
Когда началась война, Евгении был 21 год. Она училась в Москве, занималась в аэроклубе, мечтала о дирижаблях. А получила войну.
Мать из Тихорецка умоляла её остаться, но «девочка» уже стояла в очереди в военкомат. Там отказали: «Не женское это дело». Она ушла. Пришла в другой — то же самое.
В третий раз решила не ходить. Узнала, что Марина Раскова набирает женские авиаполки, и написала заявление лично.
Её взяли.
Штурманская работа
Сначала Жигуленко училась на штурмана. Это не просто «сидеть и смотреть». Это расчёт курса, скорость ветра, поправка на дрейф, время сброса. В темноте. Под огнём. Когда в ушах гудит мотор, а пальцы коченеют на морозе.
Она стала лучшей. Не потому что гениальная — потому что упрямая. Таблицу поправок учила до хрипоты. Руку в бомбометании набивала до мозолей.
Командир полка Евдокия Бершанская говорила о ней: Жигуленко не ищет лёгких путей — ищет правильные.
Первая смерть
В мае 1942 года полк перебросили на фронт.
Жигуленко сидела в кабине, сжимая штурвал. Внизу проплывали хутора, реки, перелески. Пахло гарью.
Первый боевой вылет она не запомнила. Говорят, у всех так: мозг блокирует ужас, оставляя сухие цифры: высота 600, скорость 140, бомбы сброшены, цель поражена.
А первую потерю запомнила навсегда.
Не вернулся экипаж. Просто не вернулся — и всё. Сгорели? Упали в море? Попали в плен? Никто не знал.
В землянке было тихо. Кто-то курил, кто-то смотрел в пол. Жигуленко сидела у печки и гладила обгоревшую спичку. На вопрос, о чём думает, ответила: о том, как там сейчас погибшим — наверное, темно.
Ей было 22.
102 пробоины
Тот вылет она запомнила наизусть.
Цель — переправа через реку. Немцы прикрывали её плотным зенитным огнём. Прожектора шарили по небу, как слепые щупальца.
Жигуленко зашла на цель с выключенным мотором. Тишина стояла такая, что было слышно собственное сердце.
Бомбы ушли. И тут же свет ударил в лицо.
Осколки вспороли фюзеляж, перебили тросы элеронов. Самолёт перестал слушаться, валился вправо. Жигуленко вцепилась в приборную доску, помогая пилоту удержать машину. Пот заливал глаза.
Сели на фюзеляж, прямо в поле. Техники потом насчитали 102 пробоины — в плоскостях, в хвосте, в кабине.
Ночные смены
Летом 1943 года полк воевал на Кубани. Жара, пыль, тучи комаров. Самолёты взлетали каждые пять-десять минут.
Жигуленко летала по восемь-девять вылетов за ночь. Техники подвешивали бомбы, заливали топливо — и снова в небо.
Она научилась спать урывками, сидя на ящике из-под снарядов, положив голову на парашют. Привыкла есть холодную кашу, запивая кипятком. Перестала плакать, когда не возвращались подруги.
Но так и не научилась привыкать к смерти.
Однажды на утренней поверке не оказалось Нины — веснушчатой, смешливой, с косичками, спрятанными под шлемофон. Вчера ещё вместе пили чай, Нина показывала фото жениха. А сегодня — тишина.
Жигуленко сидела в самолёте, сжимая штурвал. Пришёл техник, сказал, что немцы ждать не будут.
Она полетела.
773
К осени 1944 года у Жигуленко было 773 боевых вылета.
Цифра, от которой у штабных офицеров округлялись глаза.
Когда вручали Золотую Звезду, командующий повторил: «773». И только покачал головой.
Последняя ночь
В мае 1945 года Жигуленко стояла у Рейхстага, смотрела на обгоревшие стены. Вокруг кричали «ура!», стреляли в воздух, обнимались.
А она молчала. И думала: как теперь жить?
Война отняла четыре года. Научила выживать, терпеть. А теперь отпустила.
Свобода оказалась тяжелее, чем она думала.
Тишина
После войны Жигуленко долго не могла привыкнуть к мирной жизни.
В Сочи, где она работала в управлении культуры, коллеги удивлялись: эта женщина никогда не опаздывает, никогда не жалуется, никогда не говорит о себе. Приходит на рассвете, уходит затемно. Как в полку: работа — сон — работа.
Иногда по ночам она выходила на балкон и смотрела на звёзды. В небе гудели пассажирские лайнеры — яркие, шумные, совсем не похожие на тихие По-2.
На вопрос дочери, скучает ли по небу, ответила коротко: своё отлетала.
Ведьмы не сдаются
В 1981 году, через 36 лет после Победы, Евгения Жигуленко сняла фильм «В небе „ночные ведьмы“».
Сама написала сценарий. Сама подбирала актрис. Сама ездила в Крым, где когда-то бомбила немецкие позиции.
Дочь удивлялась: зачем в 60 лет начинать новую профессию? Жигуленко объяснила: никто не расскажет правду, кроме них самих.
В фильме нет пафоса. Нет бравых генералов и громких речей. Только усталые девушки в мужских комбинезонах, которые каждую ночь поднимаются в небо и не знают, вернутся ли.
В одной из сцен лётчица чистит пулемётную ленту. Крупным планом — руки. В ссадинах, цыпках, с обломанными ногтями.
Оператор сказал: красивые руки. Жигуленко поправила: рабочие.
Память
Евгения Андреевна умерла 27 февраля 1994 года.
Она не дожила до 100-летия полка, не увидела, как её имя дают школам и улицам. Не узнала, что в Сочи установят бюст, а в Москве — мемориальную доску.
Но успела главное: снять фильм-памятник. Чтобы помнили.
Чтобы девчонки, которые будут учиться в школе имени Жигуленко, знали: война — это не ордена на парадном кителе. Это 773 боевых вылета в холодном небе, 102 пробоины в фюзеляже и подруга Нина с веснушками, которая не вернулась.
Знаете, какая самая страшная правда о войне?
Евгения Жигуленко ушла на фронт в 21 год. А вернулась в 25 — с глазами человека, прожившего сто лет.
И всю оставшуюся жизнь просыпалась в два часа ночи.
Сердце колотилось, руки искали штурвал, ухо ловило тарахтение мотора.
Тишина. Только часы тикают.
И темнота.
Та самая, которой она боялась в детстве.
Друзья, подписывайтесь на мой канал, а также в:
Ютуб:
Ссылка на донат: