Опять утро. И опять я трясусь в маршрутке по пути на работу. Опыт уже научил: не лезь в переднюю дверь, где все толкаются. Я захожу сзади, без суеты нахожу свободное место и спокойно устраиваюсь, пока остальные продолжают штурмовать вход.
На соседний ряд опускается грузная тётенька с внушительными пакетами. Пакеты, разумеется, «усаживаются» у окна, а их хозяйка — у прохода. Меня моментально переклинивает. В салон в основном заходят студенты: кто-то смотрит исподтишка, кто-то оценивает ситуацию взглядом опытного тактика — и все понимают одно и то же. Противник не их весовой категории. Связываться смысла нет. А я продолжаю злиться.
И вот сижу и думаю: с какой стати меня это задевает? Мне же место нашлось. Мне никто на колени не сел. Но всё равно раздражает. Я каждое утро еду этой маршруткой, и каждый раз в ней одни и те же лица — кто на работу, кто на учёбу. Тесно, душно, неудобно. Когда кто-то занимает «лишнее», это ощущается не как мелочь, а как личное оскорбление общественному порядку.
Мы подъезжаем к предпоследней остановке. Дальше уже почти финиш — по прямой до конечной. Я окидываю стоящих таким взглядом, будто выбираю бойца на ринг.
Вот блондинистый парень — длинное каре выбивается из-под шапки. Нет, этот не выдержит. Тётеньку не продавит, даже если очень захочет.
Вот мужчина, которого я давно мысленно окрестила «маменькиным сыночком». От него всегда пахнет то жареным луком, то пирожками. Всё в нём аккуратное, домашнее: шапочка довязана до самых ушей, ботинки блестят так, будто их полировали полдня. Противник он, пожалуй, серьёзный. Но стоит слишком далеко — пока доберётся, поезд уйдёт.
Девушка-студентка — тонкая, как веточка. Худенький паренёк — тоже не тот типаж. И тут я замечаю её.
Женщина лет сорока пяти: при макияже, с ногтями, в маленькой шапочке-гандонке и спортивной куртке. Ростом невысокая, зато взгляд уверенный. Вот она — та самая. Только беда: стоит далековато.
Маршрутка набивается окончательно. Дышать уже приходится по расписанию. У тётки с пакетами губы сжимаются всё сильнее, будто она заранее готовится к осаде.
Мою «невеличку» постепенно вдавливают ближе к нужному ряду, как монету в автомат. Я терпеливо жду, словно рыбак у лунки: рано подсекать нельзя, но и момент упускать нельзя тоже. Наконец она достаточно близко. Пора.
— Вон там место есть, — киваю я на окна, где царствуют пакеты.
Она почти меня подводит.
— Ну там… женщина… так расположилась, — тянет она с сомнением.
— Она же не покупала билет на сумки, — отвечаю я максимально будничным тоном, хотя внутри уже кипит азарт.
Наступает последняя остановка. Народ начинает толкаться так, будто салон — единственный выход из жизни. Невеличку качает, её чуть не роняют, и в этот момент она решается.
Она поворачивается к тётке с пакетами и спокойно просит убрать их с сиденья. Тётенька недовольно бурчит, шевелится тяжело, как медведь, которого разбудили посреди зимней спячки. Но тётка понимает: сегодня за рулём тот самый водитель — дядька суровый, которому ничего не стоит и крепкое слово сказать, и остановиться, и в салон зайти, если кто-то начнёт изображать хозяина жизни.
Пакеты нехотя съезжают. Невеличка садится. Тётка остаётся на своём месте — но теперь уже заваленная своей поклажей, а не чужим терпением. Едем дальше.
Пояснение к картине. Следом за этой маршруткой всегда идёт большой автобус. В нём можно хоть ковры вместе с хоккейной формой перевозить — места хватит всем, и это прекрасно известно каждому местному. Тётенька точно не случайная пассажирка и прекрасно понимает, что делает.
И вот итог: да, это я — тот самый человек, которому «больше всех надо». Я — та самая зануда, которой не всё равно. Только у нас тут холодно, сыро, темно и утро. В такой атмосфере любой пакет на отдельном месте воспринимается как преступление против человечности.
Так что давайте честно: виноваты все. Тётка — потому что устроила выставку сумок. Остальные — потому что молчали. А я — потому что не смогла отвернуться и сделать вид, что ничего не вижу.