Мне тридцать два года. Мужу скоро тридцать три. Мы живем в Москве.
С виду мы — вполне благополучная семья. Оба с высшим образованием, оба работаем в офисах, толкаемся в метро в час пик и возвращаемся домой затемно. Не пьем, не транжирим. Но у нас нет главного московского актива — бесплатной жилплощади на старте. Мы приехали в этот город пустыми.
Мои родители ушли рано, сердце не выдержало, когда мне было всего двадцать пять. Родители мужа — пенсионеры в регионе, сами живут от пенсии до пенсии. Помощи ждать неоткуда. Мы одни в этом огромном городе.
Сейчас мы снимаем скромную двушку в спальном районе, где-то между МКАДом и Третьим кольцом. Отдаем за неё 85 тысяч рублей в месяц. Это без счетчиков. И это ровно половина нашего совместного бюджета. Вторая половина уходит на еду, проезд, одежду и робкие попытки отложить хоть что-то на черный день.
Недавно мы решили, что тянуть дальше некуда. Пора брать свое. Пора рожать, пока здоровье позволяет. Мы пошли к ипотечному брокеру, окрыленные надеждой стать настоящими москвичами.
Мы вышли оттуда молча. Цифры, которые нам озвучили, звучали как приговор.
Чтобы купить свою квартиру в нашем районе — не элитную, обычную вторичку в панельке, чтобы было где поставить детскую кроватку — нужно 18 миллионов рублей.
Первоначальный взнос — минимум 30%, то есть почти 6 миллионов. Где их взять, если аренда в Москве сжирает возможность копить? Даже если мы продадим машину, займем у всех знакомых и возьмем потребительский кредит на взнос, мы наскребем максимум три.
Но самое страшное — это ежемесячный платеж. При нынешних ставках банк насчитал нам 212 тысяч рублей в месяц. На 30 лет.
Двести двенадцать тысяч. Это больше, чем зарабатывает муж. Это почти всё, что мы зарабатываем вместе, если не есть и не пить.
Мы сидели на кухне нашей съемной квартиры, и муж считал.
Смотри, — его голос дрожал. — Если мы берем ипотеку, нам нечего есть. Но допустим, мы ужмемся. Допустим, я найду вторую работу и буду спать по 4 часа. Но ты хочешь ребенка. Ты уйдешь в декрет. Твой московский оклад исчезнет. Мы останемся на одной моей зарплате, которой не хватит даже на погашение процентов банку. Нам просто не одобрит это никто. А если одобрит — мы пойдем по миру через два месяца.
А если снимать и рожать? — спросила я, хотя знала ответ.
Хозяйка не продлит договор, если узнает про младенца, — отрезал он. — В Москве с животными и детьми квартиры сдают неохотно. А снять другую квартиру с ребенком сложнее и дороже. И цены на аренду растут. Сегодня 85, завтра скажут 100. Мы окажемся на улице с коляской посреди зимы.
Он отложил калькулятор и посмотрел на меня пустыми глазами. В них не было больше борьбы. Только усталость человека, который долго бился головой о стену и понял, что стена бетонная.
Я всё посчитал, Аня. Чуда не будет. Программ, где квартиру давали за стаж на заводе, больше нет. А рыночная экономика говорит нам прямо: Вы — лишние. Я люблю тебя, я безумно хочу сына или дочь. Но я не могу обречь нас на нищету в этом городе.
Я видела, как ему больно это говорить. Он признавал свое поражение как мужчины, как добытчика. Но он был прав. Математика — наука жестокая. Она не верит в поговорку дал бог зайку, даст и лужайку. Она показывает: либо ипотека и голод, либо аренда и бездетность.
Мы выключили свет и легли спать. В полной тишине.
Я поняла, что тема закрыта. Мы просто будем жить дальше. Работать, чтобы оплачивать чужие стены, стареть и делать вид, что мы живем для себя по собственному выбору. Хотя на самом деле мы просто не потянули этот город. Москва оказалась нам не по карману, чтобы стать в ней родителями.
За окном горели тысячи окон огромных человейников. В каждой из них горел свет. Я смотрела на них и понимала: для нас эти окна никогда не станут своими. Эта жизнь нам просто не по карману.