Она открыла глаза и села на деревянном полу.
Веранда. Та самая, из маминого сна. Солнце било сквозь пыльные окна, в воздухе плясали золотые соринки. Пахло озером и мокрым деревом. И — да, чем-то сладким. Ванилью.
Анна встала, чувствуя, как дрожат колени. Она оглядела себя: на ней была смешная вязаная кофта с оленями и старые джинсы. Не её одежда. Но тело слушалось. Она была здесь. Внутри.
В комнате кто-то плакал.
Анна пошла на звук. Маленькая кухня, старая плита, на столе — начатое письмо. И молодая женщина, уткнувшаяся лицом в ладони.
Мама.
Ей было двадцать два. Тонкие плечи вздрагивали. Короткая стрижка, смешной халатик в цветочек. На пальце — дешёвенькое колечко, подаренное когда-то отцом Анны, тем самым, который потом исчез.
— Мама, — сказала Анна.
Голос прозвучал хрипло, чуждо. Девушка подняла голову. На Анну смотрели её собственные глаза — только без тени усталости, без той горькой мудрости, которую даёт жизнь.
— Вы кто? — спросила мама. — Как вы сюда попали?
— Я… — Анна замерла. Что она могла сказать? «Я твоя дочь из будущего, пришла спасти твой сон»?
— Я художница, — вдруг выпалила она. — Ищу натуру. Увидела ваш дом, он очень красивый. Можно я порисую здесь?
Мама смотрела недоверчиво, но слёзы уже высохли. В ней ещё жила та юная доверчивость, которую потом убьют годы одиночества и вечной экономии.
— Рисуйте. Мне всё равно. Я тут… просто сижу.
— Из-за чего вы плакали? — спросила Анна, зная, что рискует.
— Глупости. Сон приснился. Дурацкий.
— Расскажите.
Мама пожала плечами. Но рассказала. Тот самый сон. Дом у озера. Дочка. Пироги. Веранда.
— Глупости, — повторила она. — Никогда у меня не будет ни дома, ни дочки. Я одна. И денег нет. И вообще… это всё сказки.
— А если будет? — тихо спросила Анна.
— Что?
— Дочь. Которая вырастет и станет художницей.
Мама подняла на неё глаза. В них плескалось что-то похожее на надежду — но слабое, затравленное, готовое умереть в любую секунду.
— Я не умею печь пироги.
— Научитесь.
— У меня нет денег на дом.
— Он будет не сразу. Но он будет.
— Откуда вы знаете?
Анна подошла ближе. Села напротив, прямо на холодный пол, и взяла мамины руки в свои. Те самые руки, которые потом будут гладить её по голове в детстве, которые будут держать её на похоронах отца (чужого человека, не этого, а того, что будет позже), которые ослабнут и побелеют в больничной палате.
— Я знаю, — сказала Анна. — Потому что я — та самая дочь. Которая будет.
Мама отдёрнула руки. Вскочила. Опрокинула стул.
— Это… это не смешно. Уходите. Немедленно уходите.
— Мама.
— Я вам не мама! У меня нет дочери!
— Пока нет. Но через три года она родится. Ты назовёшь её Аней. Будешь водить в художественную школу, хотя это дорого. Будешь работать на двух работах, чтобы оплатить её краски. Ты никогда не купишь этот дом — жизнь сложится иначе. Но ты подаришь ей самое главное: ты научишь её видеть. Свет на воде, тени от листьев, красоту в самом обычном. Она станет художницей. Не великой, нет. Но она будет рисовать, потому что иначе не может. И каждый раз, когда она берёт кисть — она вспоминает тебя. Твои руки. Твой голос. Твой сон, который ты записала на клочке бумаги.
Мама стояла, вцепившись в край стола. Её лицо было белым.
— Это неправда, — прошептала она. — Я бы знала. Я бы чувствовала.
— Ты чувствуешь. Просто не веришь себе.
Мама медленно опустилась на стул. Молчала долго, очень долго. Анна не мешала.
— Зачем ты пришла? — наконец спросила она. Голос был уже другой — не испуганный, а странно спокойный. — Чтобы я не отказывалась от мечты?
— Да.
— Но ты сказала: дом у озера у нас никогда не появится. Сон не сбудется.
— Сон — это не про дом. Сон — это про нас. Про то, что ты будешь любить меня. И я тебя. И этого никто не отнимет, даже если жизнь будет тяжёлой. Даже когда ты уйдёшь.
— Я уйду?
Анна не ответила.
Мама посмотрела на неё — и вдруг всё поняла.
— Ты пришла попрощаться, — тихо сказала она. — Не за этим. Ты пришла сказать мне, что всё было не зря.
— Да.
— И что мне теперь делать? Жить дальше, зная, что меня ждёт?
— Нет. Жить дальше, зная, что тебя ждут. Это разные вещи.
Мама кивнула. Вытерла щёки ладонями.
— Я записала тот сон. В библиотеке, куда ходила вчера. Думала, если запишу — он останется со мной навсегда.
— Он остался. Я его нашла.
— Ты поэтому здесь? Украла его?
— Взяла почитать. — Анна улыбнулась. — Хранитель сказал, что это против правил.
— Он всегда говорит, что всё против правил. — Мама слабо улыбнулась в ответ. — А сам первый их нарушает.
Они сидели на кухне, и за окном медленно догорал мартовский день. Анна смотрела на маму — живую, молодую, полную сомнений и страхов — и чувствовала, как отпускает что-то, что сжимало сердце тридцать лет.
— Мне пора, — сказала она.
— Ты вернёшься?
— Не знаю. Это не от меня зависит.
— Тогда… подожди.
Мама встала, подошла к старому буфету, достала из него потрёпанную тетрадь. Вырвала лист. Написала что-то быстрым, торопливым почерком. Протянула Анне.
— Это тебе.
Анна развернула лист. Сверху было выведено:
«СОН. 15 МАРТА 1992 ГОДА. ПРОДОЛЖЕНИЕ».
Дальше маминым почерком — тем самым, который Анна узнала бы из тысячи:
«Мне снилось, что у меня будет дочь. Я держала её на руках, она пахла молоком и корицей. И она сказала мне: «Мама, у тебя всё получится. Уже получилось. Спасибо». Я проснулась и поняла: этот сон я запомню навсегда. И ещё я поняла: некоторые сны не надо досматривать. Они уже совершенны. Как и некоторые жизни».
Анна подняла глаза. Мама стояла у окна, и в её профиле уже угадывались те черты, которые Анна помнила по последним годам. Только здесь, в этом сне, она ещё не знала, как сложится её судьба. Но, кажется, переставала бояться.
— Иди, — сказала мама, не оборачиваясь. — И передай той, другой мне… что я её люблю.
Анна не смогла ответить. Она просто вышла на веранду.
Солнце садилось в озеро. Вода горела золотом.
Она закрыла глаза.
Продолжение следует…