Первый звук пришёл к Анне 14 сентября 2025 года — тихая скрипичная нота «ля», прозвучавшая в голове, когда она мыла руки после ночной смены в Иркутской областной больнице №3. Она вздрогнула, огляделась: в раздевалке никого. Только капли воды с крана и гул вытяжки. Но нота осталась — висела в сознании, чистая, без источника. Анна списала на усталость. Три недели назад ей пересадили кожу на предплечье — ожог второй степени от опрокинутого чайника в столовой. Донором стал 34-летний скрипач из филармонии, погибший в ДТП на трассе «Байкал» 20 августа. Его имя — Максим Волков — она узнала из документов, подписанных в кабинете хирурга.
К 20 сентября ноты собрались в мелодию. Короткую, тревожную фразу из четырёх тактов, повторяющуюся каждые два часа. Анна ловила себя на том, что напевает её под душем, хотя не знала нотной грамоты. Вечером, листая архив местной газеты «Областная» за август, она нашла некролог: «Максим Волков работал над симфонией „Байкал в тумане", не завершив третью часть». На следующей странице — фотография. Молодой мужчина с тёмными волосами, скрипка в руках. И на запястье — шрам в форме полумесяца. Точно такой же шрам теперь был на её пересаженной коже.
27 сентября Анна забыла имя матери.
Стояла у кровати пациента с пневмонией, протягивала таблетки — и вдруг застыла. «Мама» — это слово она помнила. Но имя… Ольга? Елена? Анна? Сердце заколотилось. Она выбежала в коридор, достала телефон — в контактах значилось «Мама». Набрала. Услышала родной голос — и облегчённо выдохнула: «Людмила». Но почему она забыла? Врач-невролог после осмотра пожал плечами: «Стресс. Переработка. Витамины пропейте».
Но ночью, лёжа в квартире на улице Свердлова, Анна поняла истину. Закрыла глаза — и увидела не свою комнату детства в Ангарске, а другую. Деревянный пол, запах скипидара, стена, увешанная нотами. На столе — потрёпанная тетрадь с надписью «Симфония №5». Рука сама потянулась к воображаемому карандашу и вывела аккорд. Анна открыла глаза — её пальцы дрожали. На ладони осталось ощущение карандаша, которого не было.
Она поехала в филармонию. Нашла концертмейстера — пожилую женщину с седыми косами.
— Максим Волков? — переспросила та. — Да, играл у нас десять лет. Талантливый… но замкнутый. После смерти жены два года назад почти перестал выходить на сцену. Работал только над симфонией.
— Как звали жену? — спросила Анна.
— Ксения. Погибла в том же ДТП. Они ехали на дачу под Листвянкой…
Анна почувствовала, как по спине пробежал холод. Она никогда не была в Листвянке. Но сейчас отчётливо представила избушку на берегу Байкала, запах можжевельника за окном, женщину с каштановыми волосами, смеющуюся на веранде. Это не были её воспоминания. Это были его.
3 октября она впервые забыла своё имя.
Стояла у зеркала в ванной, смотрела на отражение — и не узнала лицо. Не черты: нос, глаза, родинка на щеке — всё знакомое. Но за ними… пустота. Как будто фотография без подписи. Она вслух произнесла: «Анна». Имя вернулось через секунду — но с усилием, будто вспоминала чужое.
А вечером, лёжа в кровати, услышала мелодию целиком. Не в голове — в коже. Пересаженный участок на предплечье пульсировал в такт музыке. Анна встала, подошла к старому пианино бабушки (никогда не умела играть) — и её пальцы легли на клавиши. Без раздумий. Без ошибок. Зазвучала симфония. Третья часть. Та самая, которую Максим не успел закончить.
Когда музыка стихла, Анна увидела в зеркале над роялем своё отражение. Но в глазах читалась не её усталость. Чужая тоска. Глубокая, как Байкал в ноябре.
Сегодня, 10 октября, она сидит в кабинете хирурга. Перед ней — бланк на удаление трансплантата.
— Риски высокие, — говорит врач. — Рубцы могут не зажить. Инфекция…
Анна молчит. Она знает: если удалит кожу — мелодия исчезнет. Но что останется вместо неё? Пустота там, где были её воспоминания? Или… что-то другое?
Вечером она заходит в Иркутскую филармонию. Садится в пустом зале. Закрывает глаза. И слышит — не в голове, не в коже, а внутри: две мелодии. Её детство — смех на катке «Юность», запах бабушкиных ватрушек, первый поцелуй у памятника «Сердце России»… И его жизнь — скрипка в руках с шести лет, Ксения в белом платье на свадьбе, страх перед пустым залом в последнем концерте.
Мелодии сплетаются. Борются.
Анна кладёт ладонь на пересаженную кожу. Она больше не холодная. Тёплая. Живая.
И впервые за месяц задаёт себе вопрос, на который боится ответить:
Кто я сейчас?
За окном филармонии темнеет. Иркутск засыпает. Но в голове Анны звучит финал симфонии — тот, что Максим так и не успел записать. И она понимает: завтра она забудет, как зовут её лучшую подругу. Послезавтра — где училась в школе. Через неделю — лицо матери.
Но будет помнить каждую ноту этой мелодии.
Потому что кожа не хранит воспоминания.
Кожа становится воспоминанием.
И когда последняя нота затихнет в её сознании — останется только он. Максим. С его тоской по Ксении. С его незаконченной симфонией. С его жизнью, ставшей её телом.
Анна встаёт. Идёт к выходу. На ступенях филармонии останавливается. Смотрит на звёзды над Ангарой.
И впервые за три недели не слышит мелодию.
Тишина длится три секунды.
Потом начинается новая фраза. Не его. Не её.
Чья-то третья.
И Анна понимает с ужасом: кожа Максима тоже была чьей-то пересадкой. И чья-то память уже ждёт внутри неё — за следующим поворотом забвения.