Меня зовут Лена. Мне тридцать два года, и я владелица небольшой студии флористики «Саламандра». Название дурацкое, я знаю. Мы с подругой придумали его в одиннадцатом классе, сидя на подоконнике в школьном коридоре и рисуя в тетрадке вывески для нашего будущего «дела мечты». Она любила саламандр — у неё даже татуировка была, маленькая, на запястье, ящерица с цветком в лапах. А я любила цветы.
Мы сидели на этом подоконнике, болтали ногами, и мир был простой и понятный. Мы думали, что дружба — это навсегда. Что мы вместе поступим, вместе откроем бизнес, вместе состаримся и будем сидеть на веранде нашего магазина, пить чай с мятой и ругать молодёжь.
Мы не думали, что придётся её увольнять.
Я пишу это сейчас, ночью, сидя на полу в своей пустой студии. За окном — мокрый снег, который валит с самого утра. На столе стоит остывший кофе, который я сварила четыре часа назад. В вазе у входа — забытые кем-то хризантемы, уже поникшие, с коричневыми краями лепестков. Я смотрю на них и думаю: «Надо бы выкинуть». Но не встаю.
У меня такое чувство, будто я выпила целое море, а внутри всё равно пустота.
Мы познакомились с Катей в девятом классе. Она перевелась к нам в середине года, села за соседнюю парту, и я сразу заметила её руки — длинные пальцы, всегда в чёрных чернилах, и на запястье нарисованная шариковой рукой ящерица. Она рисовала её каждый день, потому что настоящую татуировку родители делать запрещали.
— Ты чего рисуешь? — спросила я.
— Саламандру, — ответила она, не отрываясь от тетради. — Это символ огня и возрождения. А ещё она умеет отращивать новый хвост, если старый отвалится.
— Зачем тебе новый хвост?
— Ну вдруг старый надоест?
Мы засмеялись. И как-то сразу, без пауз, без неловкости, стали подругами.
После школы я пошла на дизайнера, она — на менеджера. Я работала в цветочных магазинах, собирала букеты, мыла полы, училась у флористов с сорокалетним стажем. Она работала в банке, потом в страховой, потом в консалтинге — я путалась в названиях её должностей, они менялись каждые полгода. Она была яркая, быстрая, из тех людей, которые в любой компании через пять минут становятся центром внимания. Я — тихая, с цветами в руках и вечным страхом сказать что-то не то.
Мы мечтали о студии десять лет.
Десять лет мы копили, планировали, ссорились и мирились, рисовали на салфетках макеты витрин и придумывали названия. «Саламандра» — это была её идея, конечно.
— Символ огня и возрождения, — сказала она, когда мы наконец подписывали договор аренды. — Мы сгорим дотла и возродимся. Каждый день. С каждым новым букетом.
Я тогда расплакалась. От счастья, от усталости, от того, что это наконец случилось.
Первый год был адом. Мы работали по восемнадцать часов, спали урывками, ели доширак в подсобке. Катя оказалась гениальным переговорщиком — она умела разговаривать с поставщиками так, что они давали нам скидки, отсрочки, бонусы. Она находила клиентов, договаривалась о сотрудничестве с ресторанами, вела соцсети. Я делала букеты, собирала композиции, учила стажёров, поливала цветы в шесть утра, потому что в шесть утра они пахнут сильнее всего.
Мы дополняли друг друга. Как пазл. Как две половинки одной саламандры.
Я правда так думала.
Всё началось с мелочей.
Сначала я заметила, что Катя перестала согласовывать со мной закупки. Просто приходила утром, а в подсобке уже стояли коробки с гортензиями, которые я не заказывала, или пионы не в сезон, безумно дорогие, которые никто не купит.
— Кать, это зачем? — спросила я, показывая на коробку.
— Это для свадьбы в субботу, — ответила она, даже не обернувшись. — Невеста хотела именно пионы. Я обещала.
— Но пионы уже отошли. Они будут выглядеть... ну, не очень.
— Она согласна. Ей нужен именно этот сорт, у поставщика были последние.
— Сколько мы за них отдали?
Она назвала сумму. У меня внутри что-то ёкнуло. Это была треть нашей месячной прибыли.
— Кать, мы не договаривались...
— Лен, расслабься. Я всё просчитала. Невеста платит хорошие деньги, мы всё отобьём.
Я промолчала. Не потому, что согласилась, а потому что устала спорить. И потому что Катя всегда умела убеждать. Она говорила так уверенно, так легко, что у меня язык не поворачивался возражать.
Свадьба прошла хорошо. Клиентка осталась довольна. Но пионы действительно выглядели уставшими, и я всю ночь перебирала их, обрезала увядшие края, пыталась оживить.
Катя даже не спросила, сколько я простояла у стола.
Потом она начала задерживать зарплату стажёрам.
— Кать, девочки жалуются, — сказала я через месяц. — У Алисы кредит, она не может ждать до двадцатого числа.
— У всех кредиты, — отмахнулась Катя. — Скажи им, что в следующем месяце выплатим с премией.
— Ты обещала им фиксированную ставку десятого числа.
— Лен, ты вообще понимаешь, какие у нас сейчас расходы? Мы только закупили оборудование для нового зала, у нас кассовый разрыв. Я решаю вопросы выживания бизнеса, а ты переживаешь, что кто-то получит деньги на три дня позже.
Я снова замолчала. Мне было стыдно — за себя, за свою мелочность. Катя говорила так, будто я не вижу картины целиком, будто я застряла в какой-то бытовой суете, пока она спасает наше общее дело.
Я не знала тогда, что это называется газлайтинг. Я просто думала: «Наверное, я правда слишком переживаю».
Мы перестали обедать вместе.
Раньше, в первый год, мы каждую свободную минуту проводили вдвоём. Сидели в подсобке на ящиках из-под роз, ели привезённые из дома бутерброды, обсуждали планы, мечтали. Катя рассказывала про парней, я — про новые сорта гортензий, которые хочу заказать весной. Мы смеялись, спорили, иногда плакали — когда клиенты отменяли заказы в последний момент или когда поставщики привозили брак.
Потом Катя перестала есть в подсобке. Она сказала, что у неё встречи, переговоры, обеды с партнёрами. Я осталась одна с бутербродом и ноутбуком, открывала инстаграм и листала ленту.
Она появлялась в студии к обеду, если появлялась вообще. У неё были какие-то свои дела, свои встречи, свои клиенты. Я перестала спрашивать — потому что каждый вопрос звучал теперь как упрёк.
— Ты меня контролируешь? — спросила она однажды, когда я поинтересовалась, куда она пропадала три дня.
— Нет, просто волнуюсь.
— Не надо волноваться. Я взрослый человек.
Она улыбнулась, но улыбка была не та, что раньше. Не тёплая, не наша. Дежурная. Для клиентов.
Я начала вести учёт.
Не специально, это просто профессиональная деформация. Я замечала цифры. Суммы на счетах. Количество заказов. Расходы на материалы, которые вдруг выросли в два раза.
Я открывала банк-клиент и видела списания на суммы, о которых мы не говорили.
— Кать, что за оплата «Арт-студия Сокол»? — спросила я. — Мы с ними не работаем.
— Это новый проект, — ответила она, не глядя на меня. — Я арендовала у них зал для мастер-классов.
— Мы не обсуждали мастер-классы.
— Обсуждали. Ты сказала, что это интересная идея.
— Я сказала, что подумаю.
— Ну вот, я подумала за нас обеих.
Она рассмеялась, легко, будто сказала шутку. Я попыталась улыбнуться в ответ. Не получилось.
Мастер-классы оказались убыточными. Мы потратили на аренду, материалы, рекламу — отбили меньше половины. Катя сказала: «Это нормально, первый блин комом. В следующий раз будет лучше».
В следующий раз не было. Она просто забыла про эту затею и переключилась на что-то другое.
А потом пришёл тот клиент.
Я не хочу называть его имени. Скажем так, это был владелец крупной сети ресторанов, с которым Катя очень хотела заключить контракт. Она носилась с ним три месяца, ездила на встречи, согласовывала концепции, переделывала презентации.
— Лен, это наш билет в большой бизнес, — говорила она, сияя. — Если мы подпишем с ними договор, у нас будет стабильный заказ на цветы для всех ресторанов сети. Это сотни тысяч в месяц.
— Звучит здорово, — осторожно сказала я. — А какие условия?
— Стандартные. Скидка двадцать процентов за объём, отсрочка платежа шестьдесят дней.
— Шестьдесят дней? Кать, мы не потянем такую отсрочку. У нас оборотных средств...
— Потянем. Я всё просчитала.
Она снова это сказала. Я вздохнула.
— Покажи расчёты.
Её лицо изменилось. Всего на секунду — тень пробежала, губы сжались.
— Ты мне не доверяешь?
— Доверяю. Просто хочу увидеть цифры.
— Цифры у меня в голове. Я тебе на словах объясню.
Она объясняла пятнадцать минут. Я слушала и чувствовала, как в груди разрастается холод. В её расчётах были дыры. Большие, как кратеры. Она не учла сезонность, не заложила резерв на случай задержки платежей, не посчитала стоимость доставки.
— Кать, здесь ошибка, — сказала я как можно мягче. — Смотри, если мы даём скидку двадцать процентов и ждём денег два месяца, наша реальная маржинальность...
— Боже, Лена! — Она всплеснула руками. — Ты вечно с этими своими маржинальностями! Мы не в бухгалтерии сидим, мы бизнес строим! Иногда нужно рисковать!
— Рисковать — да. Но не в открытую пропасть.
— Значит, ты против.
— Я за то, чтобы сначала посчитать.
— Я посчитала. Ты просто не веришь в меня.
Она встала и вышла из подсобки. Дверь хлопнула.
Я сидела и смотрела на свои руки. Они дрожали. Я думала: «Может, я правда слишком осторожна? Может, я торможу развитие? Может, Катя права, а я просто трусиха?»
Контракт она подписала. Через неделю, без моего согласия, используя свою электронную подпись.
Я узнала об этом, когда увидела списание за крупную партию роз под этот заказ.
Мы поссорились. Первый раз по-настоящему.
— Ты не имела права! — кричала я. — Мы партнёры! Решения принимаются вместе!
— А ты бы согласилась? — кричала она в ответ. — Нет! Ты бы ещё полгода считала, сомневалась, боялась! Мы бы упустили клиента!
— Лучше упустить клиента, чем упустить бизнес!
— Ты просто не умеешь рисковать! Ты всегда была такой — сидела в своей раковине, как улитка, и боялась высунуть голову!
— Потому что кто-то должен думать головой, пока ты летаешь в облаках!
Она замолчала. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Значит, я летаю в облаках. Понятно.
— Кать, я не то хотела...
— Всё ты то хотела.
Она ушла. Я осталась одна в студии, среди не проданных за день букетов, и плакала так, что размазала тушь по всему лицу.
Мы помирились через три дня. Она пришла с пирожными, обняла меня, сказала: «Прости, я дура. Давай забудем». Я обняла её в ответ и сделала вид, что забыла.
Но внутри что-то треснуло. Не сломалось — именно треснуло. Маленькая, почти незаметная трещина, как на старом фарфоре.
Следующие полгода я жила в постоянном напряжении.
Катя продолжала принимать решения единолично. Она наняла нового администратора — без моего согласия. Подписала договор с event-агентством — без моего ведома. Заказала партию экзотических цветов из Голландии, которые пролежали в холодильнике три недели и ушли в компост.
Я пыталась говорить. Каждый раз, когда я открывала рот, она либо перебивала, либо обесценивала, либо переводила в шутку.
— Кать, нам нужно пересмотреть бюджет на рекламу.
— Ой, Лен, не начинай. Давай лучше обсудим, что мы будем делать на Новый год?
— Кать, у Алисы сгорели нервы, она увольняется.
— Найдём другую. Людей много.
— Кать, мы уходим в минус третий месяц подряд.
— Это временно. Сейчас подпишем ещё пару контрактов, и всё выровняется.
— Покажи контракты.
— Потом.
Потом не наступало никогда.
Я начала вести тайный учёт. По ночам, когда Катя уходила, я открывала её отчёты, сверяла цифры, искала несостыковки. Я чувствовала себя шпионкой. Мне было стыдно, мерзко, но я не могла остановиться.
Несостыковки были.
Оплаты поставщикам, которые не совпадали с накладными. Комиссии агентам, которых я никогда не видела. Расходы на «представительские нужды» — обеды в ресторанах, такси, отели.
Я нашла чек из отеля. Не в нашем городе. Дата — вторник, два месяца назад.
— Кать, ты ездила в Питер во вторник? — спросила я на следующий день.
Она замерла. Всего на секунду. Потом улыбнулась:
— А, да. Встреча с потенциальным партнёром. Я тебе говорила.
— Не говорила.
— Значит, забыла. Столько всего...
— Сколько стоила встреча?
— Лен, какая разница? Это рабочие расходы.
— Покажи договор.
— Его пока нет. Мы только знакомились.
— На одну встречу ты потратила двадцать тысяч?
— Ты следишь за мной? — Голос её изменился. Стал холодным, чужим. — Ты проверяешь мои расходы?
— Я проверяю наши расходы. Это разные вещи.
— Нет, Лена. Это одно и то же. Ты мне не доверяешь. Ты копаешься в моих отчётах, ты следишь за каждым моим шагом. Я чувствую себя под колпаком.
— Я просто хочу понять, куда уходят деньги.
— Деньги уходят на развитие бизнеса, который я, между прочим, тащу на себе! Пока ты тут с цветочками возишься, я приношу деньги!
— Я тоже приношу деньги. Я делаю продукт.
— Продукт без продаж ничего не стоит.
— Продажи без продукта — тоже.
Мы смотрели друг на друга через стол. Между нами лежала ваза с эустомами — нежными, бледно-лиловыми, такими хрупкими, что боишься дышать.
— Я устала, — сказала Катя. — Устала доказывать тебе, что я не враг.
— Я не считаю тебя врагом.
— Считаешь. Иначе не проверяла бы каждый мой чек.
Она развернулась и ушла. Я осталась сидеть с эустомами, которые через два дня завяли.
Кульминация наступила в ноябре. Обычный серый вторник, дождь за окном, в студии пахнет мокрыми розами и кофе.
Пришёл наш бухгалтер, Татьяна Ивановна, пожилая женщина с вечно усталыми глазами. Она работала с нами с первого дня и знала все наши финансовые тайны.
— Лена, можно тебя на минуту? — Она говорила тихо, почти шёпотом. — Есть разговор.
Мы вышли в подсобку. Татьяна Ивановна закрыла дверь.
— Я нашла странные проводки, — сказала она. — За последние полгода. Деньги переводились на счёт ИП, которое не числится в наших контрагентах.
— Чьё ИП?
Она назвала фамилию. Я не узнала.
— Я пробила по базам, — продолжила Татьяна Ивановна. — Это муж Катиной сестры.
У меня пересохло во рту.
— Сколько?
— Около восьмисот тысяч.
Я села на ящик из-под роз. Тот самый, на котором мы когда-то ели бутерброды и мечтали о будущем.
— Ты уверена?
— Я перепроверила три раза. Платежи разбиты на мелкие суммы, оформлены как консультационные услуги. Никаких договоров нет. Актов нет. Только переводы.
— Зачем она... — Я не могла закончить фразу.
— Не знаю. Может, надеялась, что никто не заметит.
— А ты заметила.
— Я старый бухгалтер, Лена. Я замечаю всё.
Я сидела и смотрела в стену. В голове было пусто. Ни гнева, ни обиды — только огромная, всепоглощающая усталость.
— Что мне делать? — спросила я.
— Это тебе решать, — сказала Татьяна Ивановна. — Я могу подготовить документы. Для налоговой, для суда. Но сначала ты должна поговорить с ней.
Я поговорила.
Катя пришла через час. Я ждала её в студии, сидела за столом, перебирала сухие лепестки лаванды. Они пахли детством, бабушкиным шкафом, чем-то безопасным.
— Ты хотела меня видеть? — Она вошла быстрая, деловая, с телефоном в руке.
— Да. Сядь, пожалуйста.
— Я спешу, у меня встреча через полчаса...
— Сядь.
Она села. Посмотрела на меня. В её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на тревогу.
— Катя, — сказала я. — Расскажи мне про ИП твоего зятя.
Она не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Но я увидела, как её рука, лежащая на столе, медленно сжалась в кулак.
— Откуда ты знаешь?
— Это неважно. Расскажи.
— Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, я ворую.
— Я не думаю. Я спрашиваю.
Она молчала долго. Минуту. Две. За окном сигналили машины, в холодильнике гудел компрессор, где-то капала вода.
— У Серёжи были проблемы, — сказала она наконец. — У моего зятя. Он влез в долги, кредиты, коллекторы звонили, сестра плакала каждый день. Я не могла смотреть на это. Я думала, это временно. Я верну.
— Ты брала наши деньги.
— Я брала взаймы.
— Без спроса.
— Ты бы не дала.
— Ты не спросила.
— Потому что знала, что ты скажешь «нет»!
— И это тебя остановило?
— Меня остановило бы, если бы у меня был другой выход! Не было, Лена! Не было!
Она почти кричала. Я смотрела на неё и не узнавала. Это была не та Катя, которая рисовала саламандр на парте. Не та, с которой мы мечтали о студии. Это была чужая женщина с чужими глазами, чужим голосом, чужими оправданиями.
— Ты могла сказать мне, — тихо сказала я. — Мы бы придумали что-то вместе. Взяли бы кредит. Организовали сбор. Я бы помогла.
— Я не хотела, чтобы ты знала. Мне было стыдно.
— А сейчас не стыдно?
Она отвела взгляд.
— Сейчас тоже стыдно. Но я верну. Все до копейки.
— Уже нет, Катя. Ты не вернёшь.
— Почему?
— Потому что я увольняю тебя.
Слово повисло в воздухе, тяжёлое, необратимое. Катя смотрела на меня так, будто я ударила её по лицу.
— Ты не можешь.
— Могу. У меня пятьдесят один процент. Я владелец контрольного пакета. Мы когда-то договорились, что в случае спора решающий голос у меня. Помнишь? Ты сама предложила.
— Это было сто лет назад! Мы были детьми!
— Мы были партнёрами. Я думала, это навсегда.
— Лена, пожалуйста...
— Ты брала наши деньги. Ты врала мне. Ты принимала решения за моей спиной. Ты уничтожила доверие, которое мы строили десять лет. Десять лет, Катя.
— Я исправлюсь. Я всё исправлю.
— Нет. Я устала исправлять.
Я встала. Мои колени дрожали, но я держалась.
— Ты получишь расчёт. Деньги, которые ты взяла, я вычту из твоей доли. Если будешь оспаривать в суде — у меня есть документы, переводы, подписи. Ты проиграешь.
— Ты правда хочешь разрушить всё, что мы построили?
— Это не я разрушила.
Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах стояли слёзы. Настоящие? Фальшивые? Я уже не могла отличить.
— Ты монстр, — сказала она тихо. — Знаешь это? Ты просто монстр.
— Может быть, — ответила я. — Но этот монстр создал студию с нуля. И этот монстр не даст ей умереть.
Она ушла. Дверь хлопнула. В вазе на столе качнулись хризантемы.
Я осталась одна.
Не та тишина, которая лечит, а та, которая давит на уши. Я приходила в студию каждое утро, открывала дверь, включала свет, и меня встречал запах цветов — и пустота.
Катя забрала не вещи. Она забрала воздух.
Первые две недели я работала как автомат. Принимала заказы, собирала букеты, отвечала на звонки, улыбалась клиентам. Вечером возвращалась домой, падала на кровать и лежала, глядя в потолок, пока не проваливалась в сон без сновидений.
Я не плакала. Я пыталась, но слёз не было. Только сухость в глазах и странное, тягучее оцепенение.
Потом пришли «общие знакомые».
Первой позвонила Настя, наша бывшая стажёрка.
— Лен, это правда, что ты Катю уволила?
— Да.
— Из-за денег?
— Из-за доверия.
— Она говорит, ты её подставила. Что ты сама всё придумала, чтобы забрать бизнес.
— Ты правда в это веришь?
Молчание. Потом:
— Я не знаю, во что верить. Она плачет. Говорит, что ты её предала.
— Насть, я не буду обсуждать это по телефону. Если хочешь знать правду — приходи, я покажу документы.
— Не надо мне твоих документов. Я просто... не ожидала от тебя такого.
Она повесила трубку. Я смотрела на телефон и думала: «Чего именно она не ожидала? Того, что я защищаю свой бизнес? Или того, что я не хочу быть удобной?»
Потом позвонила Света, наша общая подруга со школы.
— Ленка, ты с ума сошла? Вы же с Катей не разлей вода были! Как ты могла?
— Свет, ты знаешь, сколько она взяла?
— Она сказала, что это был заём. Что она собиралась вернуть.
— Она взяла без спроса. Восемьсот тысяч.
— Но она же вернула бы...
— Откуда ты знаешь? Она тебе сказала?
— Она моя подруга. Я ей верю.
— А я, значит, нет?
— Я не это хотела...
— Что ты хотела, Свет?
— Я хотела, чтобы вы помирились. Чтобы всё было как раньше.
— Как раньше уже не будет. Никогда.
— Это ты так решила.
— Да. Я.
Света тоже повесила трубку. Я сидела в студии, сжимала телефон и думала: «Сколько ещё таких звонков? Сколько ещё людей вычеркнут меня из своей жизни, потому что я посмела защищать то, что строила десять лет?»
За месяц я потеряла пол-инстаграма.
Общие друзья молча отписывались. Кто-то оставлял многозначительные комментарии под постами: «Карма всё расставит по местам». Кто-то просто исчезал, без объяснений, без прощаний.
Я перестала заходить в соцсети. Перестала отвечать на сообщения. Я просто ходила на работу, делала букеты и возвращалась домой.
Однажды ночью я сидела на кухне, пила чай и вдруг поняла, что уже неделю не разговаривала ни с кем, кроме клиентов и поставщиков. Я открыла телефон, нашла номер старого друга, с которым мы не общались года три, и набрала.
— Алё? — сонный голос.
— Дима, это Лена. Прости, что поздно. Я просто... не знаю, кому ещё позвонить.
— Что случилось?
— Я уволила Катю.
— Я слышал.
— И теперь все думают, что я монстр.
Пауза.
— А ты монстр? — спросил он.
— Не знаю. Я защищала свой бизнес. Но, может, это одно и то же?
— Лен, — сказал он, — я помню, как вы начинали. Помню, как ты спала в подсобке, потому что не на чем было везти цветы домой. Помню, как ты отдавала последние деньги поставщикам, лишь бы они не бросили вас в кризис. Ты не монстр. Ты просто устала.
— Я правда устала.
— Это пройдёт.
— А друзья?
— Друзья, которые верят сплетням без документов, — это не друзья. Это декорации. Ты восстановишь круг. Медленно, но восстановишь.
Мы поговорили ещё час. О ерунде, о его кошке, о моих новых сортах пионов. Когда я положила трубку, на улице светало.
Впервые за долгое время я уснула без снотворного.
Прошло полтора года.
Я не закрыла студию. Более того, мы вышли в плюс. Я наняла нового администратора, тихую, въедливую женщину с финансовым образованием. Мы пересмотрели все контракты, отказались от убыточных клиентов, ввели строгую отчётность.
Я больше не пыталась быть «удобной». Я просто делала свою работу.
О Кате я старалась не думать. Иногда ловила себя на том, что открываю её страницу в инстаграме — она меня не заблокировала, просто перестала подписываться в ответ. Я видела фото с вечеринок, с морей, с новыми друзьями. Она улыбалась, пила коктейли, обнимала каких-то людей. Казалась счастливой.
Я думала: «Может, я правда была монстром? Может, это я всё испортила?»
А потом мне позвонила Татьяна Ивановна.
— Лена, ты сидишь? — спросила она.
— Да, а что?
— Я тут случайно наткнулась на информацию. Помнишь Катин уход?
— Не напоминай.
— Ты знаешь, чем она сейчас занимается?
— Нет. И не хочу знать.
— Она открыла свою студию. С мужем сестры, с тем самым Сергеем.
Я молчала.
— Они взяли кредиты, арендовали помещение, закупили оборудование. И, судя по всему, повторили ту же схему. Только теперь Сергей был официальным партнёром.
— И что с ними?
— Всё плохо, Лена. Они не платили поставщикам полгода, брали предоплаты с клиентов и не выполняли заказы. На них завели уголовное дело. За мошенничество.
У меня пересохло во рту.
— А Катя?
— Катя — соучастница. По документам она была ИП, через которое проводили фиктивные платежи. Ей грозит реальный срок, если докажут умысел. Сергей, конечно, валит всё на неё. Говорит, что она всё придумала.
Я сидела и смотрела в стену. В вазе на столе стояли свежие альстромерии — жёлтые, с крапинками, похожие на маленьких саламандр.
— Ты как? — спросила Татьяна Ивановна.
— Не знаю. Я должна чувствовать удовлетворение? Справедливость восторжествовала?
— Не знаю, что ты должна чувствовать. Это не экзамен.
— Я не чувствую ничего. Кроме усталости.
— Это нормально.
— Спасибо, что сказала.
— Держись, Лена.
Она положила трубку.
Я сидела в студии, среди цветов, среди привычного запаха влажной земли и зелени, и думала о Кате. О том, как мы сидели на подоконнике в школе и рисовали саламандр. О том, как она придумала название для нашей студии. О том, как мы мечтали, что будем старыми сидеть на веранде и пить чай.
Ей грозит тюрьма.
А я сижу в своей студии, которая всё ещё работает, которая всё ещё пахнет цветами, и мне её жаль.
Не той Кати, которая воровала деньги и врала мне в глаза. А той, шестнадцатилетней, с нарисованной на запястье ящерицей, которая верила, что можно отрастить новый хвост, если старый надоест.
Она отрастила. Но хвост оказался ядовитым.
Прошло ещё полгода.
Я больше не думаю о Кате каждый день. Иногда неделями не вспоминаю. Иногда вижу во сне — мы снова сидим на подоконнике, болтаем ногами, и я говорю ей: «Не делай этого». А она не слышит, у неё в ушах наушники, и она рисует в тетрадке саламандру.
Я просыпаюсь и смотрю в потолок.
Студия работает. У нас появились новые постоянные клиенты, новый стиль, новое имя в городе. Я больше не боюсь принимать решения. Я больше не жду, что кто-то придёт и одобрит мой выбор.
Я просто делаю.
Недавно я взяла на работу стажёрку — девятнадцатилетнюю девочку с длинными пальцами, всегда в чёрных чернилах. Она рисует на полях накладных маленьких ящериц. Я смотрю на неё и думаю: «Я не дам тебе сломаться. Я не дам тебе поверить, что предательство — это нормально. Я не дам тебе забыть, зачем ты здесь».
Может быть, это и есть карма. Не наказание для них. А ответственность для нас.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты?
Где была та самая точка невозврата? В тот момент, когда она подписала контракт без меня? Когда я начала проверять её отчёты? Или гораздо раньше — когда мы впервые промолчали, боясь обидеть друг друга правдой?
Была ли у меня возможность сохранить и бизнес, и дружбу? Или в ситуации, где один предаёт, а другой защищает, победителей не бывает?
Я до сих пор не знаю ответа.