Сафар сел, не дожидаясь приглашения, словно этот дом был лишь ещё одной остановкой в длинной цепочке чужих особняков.
— Я не люблю долгие прелюдии, — сказал он, открывая свою папку. — Вы уже читали письмо Халиса, верно? Значит, знаете главное: наши семьи связаны не только золотом, но и кровью. Вопрос в том, хотите ли вы, чтобы эта связь стала верёвкой на шее или… страховочным канатом.
— У нас достаточно своих верёвок, — сухо бросил Ферит. — Переходи к сути.
Сафар слегка наклонил голову, оценивая его.
— Хорошо. Суть в том, что мой дед умер с ощущением, что его обвели вокруг пальца. Халис пообещал — не сделал. Заморозил долг на будущие поколения. Ваши. И мои.
Он развернул лист с чёткими колонками.
— Здесь — расчёт. Суммы, проценты, активы. Но всё это — фон. Главное — вот.
Он перелистнул страницу, показывая схему: в центре — название «Проект Мезиде», от него стрелки к двум фамилиям: Корхан и Эмироглу. И третья линия, пунктирная, к небольшому квадратику с надписью: «Наследник».
— Мой дед хотел, чтобы его внуки не жили с клеймом «потерянного ребёнка», — спокойно продолжил Сафар. — Он был грубым, жёстким, но по‑своему справедливым. Халис же считал, что можно отложить расплату на потом. Сейчас это «потом» наступило.
— Ты хочешь сказать, — медленно произнесла Сейран, — что он заранее вписал нашего ребёнка в уравнение, в котором никто из нас не участвовал?
— Я хочу сказать, — поправил Сафар, — что ваш ребёнок может стать тем, кто поставит точку в истории, начатой задолго до его рождения. Вопрос в том, как эта точка будет выглядеть.
Пелин, до этого молчавшая, шагнула вперёд.
— Ты слишком спокойно говоришь о чужом ребёнке, — заметила она. — Как человек, который считает, что у него есть право на их будущее.
Сафар перевёл взгляд на неё.
— А ты слишком хорошо ориентируешься в нашем бизнесе, чтобы быть просто бывшей невестой, — ответил он. — Ваш дядя был не последним человеком в этих сделках, Пелин ханым. Не стоит делать вид, что вы всего лишь наблюдатель.
Пелин напряглась, но промолчала.
— Давай без театра, — вмешался Ферит. — ты приехал не просто так. Чего ты хочешь? Деньги? Совместный проект? Брак по договору?
Сейран почувствовала, как в груди поднялась волна протеста, но удержалась — ему сейчас нужно было выговориться.
Сафар улыбнулся, в этот раз чуть шире.
— Браки по договору — это почерк ваших дедов, не моих, — отрезал он. — Я не собираюсь ни на ком жениться, чтобы закрывать давно протухшие бумаги.
Он постучал пальцем по схеме.
— Я хочу другого. Прозрачности.
Сейран нахмурилась.
— Прозрачности?
— Да. У нас с вами одна проблема — мы выросли в семьях, где всё важное говорится шёпотом и записывается в сейфах. Я намерен вытащить «Проект Мезиде» на свет. Сделать так, чтобы в этих сделках больше не скрывали людей за цифрами.
Он перевёл взгляд на Ферита:
— У тебя есть имя. У меня есть имя. У наших потенциальных наследников — тоже. Пришло время перестать быть безликими пунктами в чужих договорах.
— Какая альтернатива? — осторожно спросила Сейран. — Конкретно.
Сафар выложил на стол ещё один лист.
— Альтернатива проста. Мы либо продолжаем жить по схемам мёртвых людей, — сказал он, — либо создаём новую. Юридическую, публичную, человеческую.
Он водил пальцем по строкам.
— Я предлагаю объединить часть активов Эмироглу и Корхан в отдельный фонд. Назови его как хочешь: фонд Мезиде, Эмира, хоть «фонд детей, которым надоело платить за взрослых».
Он усмехнулся краем губ.
— Этот фонд официально закрывает все старые долговые обязательства, фиксирует их как исторический факт и перераспределяет ресурсы — на образование, на помощь тем, чьи семьи когда‑то пострадали от наших «акул ювелирного бизнеса».
Он поднял глаза:
— Взамен мы даём обет: никаких скрытых брачных сделок, никаких «детей в залог». Всё, что касается будущих наследников, — только с их согласия, когда они станут достаточно взрослыми.
Ферит усмехнулся недоверчиво:
— Красиво звучит. И где подвох?
— Подвох в том, — спокойно ответил Сафар, — что для этого нужно вскрыть все старые бумаги. И со стороны Эмироглу, и со стороны Корхан. Включая те, о которых, возможно, не знаешь даже ты.
Он слегка кивнул на папку.
— А ещё в том, что, если мы этого не сделаем, бумаги всё равно всплывут. Только уже в чужих руках — журналистов, конкурентов, «праведников», которые будут судить всех разом. И тогда наши дети узнают правду не от нас, а из заголовков.
Тишина потяжелела. В ней слышались не только их дыхание и тиканье часов, но и отголоски голосов прошлых поколений.
— Ты понимаешь, что ты сейчас предлагаешь? — медленно спросила Сейран. — Ты хочешь, чтобы мы сами разобрали бомбу, которую заложили наши деды. На виду у всех.
— А ты хочешь, чтобы её разобрали без тебя? — парировал Сафар. — И чтобы твой сын и тот, кто сейчас под твоим сердцем, однажды увидели только взрыв?
Ферит прошёлся по комнате, не находя себе места.
— Ты говоришь красиво, — сказал он. — Почти как политик. Но почему я должен верить, что за этим не стоит очередная схема?
— Потому что я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие схемы, — ответил Сафар. — Мой дед потерял ребёнка. Не только из‑за Корханов. Из‑за своего упрямства тоже.
Он на секунду отвёл взгляд, и в этой паузе было больше честности, чем в его отточенных фразах.
— Я не хочу повторять это, — добавил он уже мягче. — Я не хочу жить с мыслью, что мои наследники станут очередными записями в чьей‑то папке.
— И всё же, — вмешалась Пелин, — почему именно сейчас?
Сафар посмотрел на неё пристальнее.
— Потому что сейф открылся, — сказал он. — Не только у вас. У нас тоже.
Он вытянул из своей папки ещё один конверт — старый, с дрожащими от времени краями.
— Мой дед тоже любил играть в «последние письма», — с лёгкой усмешкой сказал он. — И в своём он написал: «Когда Корханы и Эмироглу одновременно получат мои инструкции, их дети станут свидетелями либо конца старого мира, либо начала нового».
Он положил конверт рядом с письмом Халиса.
— Похоже, время совпало.
Сейран посмотрела на два конверта, лежащие рядом, как две половины одной ловушки.
— Если мы согласимся, — тихо сказала она, — мы потеряем право молчать. Нас будут судить, вытаскивать скелеты, сравнивать с теми, кто всё это начал.
Она почувствовала, как ребёнок внутри будто шевельнулся сильнее обычного — или ей показалось.
— А если не согласимся? — спросила она.
— Тогда за нас всё решит кто‑то другой, — ответил Сафар. — Может быть, через год. Может быть, через десять. Но точно не с вашей подачей.
Ферит остановился, уперев ладони в спинку кресла.
— Мне нужна одна вещь, — сказал он. — Прежде чем я дам тебе какой‑то ответ.
— Какая?
— Гарантия, что наш ребёнок не будет вписан ни в один новый договор без нашего согласия. Ни в твой фонд, ни в старые бумаги, ни в какие‑то «особые условия».
Сафар кивнул без раздумья.
— Это условие я готов подписать хоть сейчас, — сказал он. — Именно об этом и речь. Я хочу, чтобы дети получили право сказать «да» или «нет» сами. Когда придёт их время.
Он посмотрел на Сейран:
— И да, это значит, что вы рискуете своим комфортом. Своей репутацией. Возможно, частью капитала. Но если вы не готовы рисковать этим ради их свободы — вы не лучше тех, кто когда‑то рискнул ими ради своего золота.
Когда Сафар вышел на улицу покурить и «дать им подумать», в гостиной повисла тяжёлая, но уже другая тишина.
— Ну что, — первой заговорила Пелин, — вот и интрига. Не любовная, не про треугольник. Про то, кто станет теми взрослыми, которые наконец‑то перестанут прятаться за слово «семья».
Она посмотрела на Сейран:
— Ты всё время боялась, что твой ребёнок повторит твою историю. Сейчас у тебя есть шанс сделать так, чтобы у него хотя бы была своя.
Ферит устало опустился в кресло.
— Я не хочу, чтобы мои дети росли в мире, где их фамилия звучит как приговор, — сказал он. — Но я ещё не понял, готовы ли мы стать теми, кто откроет все эти двери.
Он впервые за долгое время посмотрел на Сейран так, будто не искал в её глазах одобрения или поддержки — а действительно спрашивал.
— Ты готова? — тихо спросил он. — Не к очередной войне. К тому, что нас будут видеть такими, какими мы были. Со всеми слабостями, ошибками, страхами. Без героического фильтра.
Сейран подошла ближе, положила руку на его плечо.
— Я всю жизнь боялась быть «неправильной дочерью», «неидеальной женой», — сказала она. — Сейчас я хочу быть хотя бы честной матерью.
Она перевела взгляд на папки, письма, схемы.
— Если для этого придётся разобрать по косточкам наследие Халиса, Казыма, Эмироглу и всех остальных — значит, так и будет.
Она выпрямилась.
— Но одно условие: в этот раз мы идём до конца. Не как раньше — чуть‑чуть правды, чуть‑чуть молчания. Или мы вскрываем всё, или не трогаем вообще.
Ферит медленно кивнул.
— Тогда, — сказал он, — похоже, мы только что решили, чем займёмся в ближайшие годы.
Пелин усмехнулась:
— Поздравляю. Вы официально вступили в клуб тех, кто больше не умеет жить спокойно.
Она кивнула в сторону двери, за которой был Сафар:
— И да, держите его на виду. Люди, которые предлагают «прозрачность» в наших кругах, всегда либо спасители, либо новые хищники. Иногда — всё сразу.
За окном первые капли дождя ударили по стеклу. Буря действительно начиналась — не только в небе, но и в их жизнях.
Но на этот раз Сейран и Ферит стояли не в разных комнатах, а рядом, перед одним и тем же окном. И это уже было больше, чем когда‑то могли себе позволить те, чьи письма лежали у них на столе.
