Дачный посёлок стоял неподалёку от небольшого городка в Иркутской области. Наша дача тянулась в ряд у самой воды: участок почти упирался в берег. По соседству — дом Валеры и Тамары, следом — дом той самой бабки. Дальше, конечно, были ещё дачи, но тогда они роли не играли.
Валера купил соседний участок лет семь назад. И почти сразу началась стройка, будто он решил возвести не просто домик на лето, а полноценную усадьбу на века. Пригнали технику, наняли бригаду ребят из Узбекистана, отсыпали гравийную подушку, вогнали сваи, выкопали котлован, залили фундамент. Потом пошли стены, баня, сараи, летняя кухня, гараж, скважина — всё одно за другим, без пауз. С мая по сентябрь работы не стихали. Тихо не было вообще.
Причём Валера не ограничивался командованием. Он работал наравне со всеми: вязал арматуру, таскал брёвна, разгонял бетон, прокладывал проводку. В общем, не «руководил процессом», а жил в нём. Люди в Сибири терпеливые. Все понимали: человек строится не на один сезон и не на две дачные недели, а «столбит» место основательно. Все — кроме бабки. Её голос звучал ежедневно, как обязательная часть местного пейзажа.
Утро. К посёлку подъезжает автобус из города. Первой выходит она. Всегда первой. И звали её все одинаково — бабка, без вариантов, будто это не прозвище, а должность. Она почти бежала к своему домику в неизменном сером балахоне, в чёрной косынке и в стоптанных туфлях. В одной руке — потёртая безразмерная сумка, в другой — пятилитровая канистра с водой.
Речную воду мы не пили. Река у нас не горная: приходит с болот, летом «цветёт», и запах у неё такой, что сразу отпадает желание экспериментировать со здоровьем. Питьевую воду в основном возили из города. Да, у кого-то были скважины, но почему-то у всех из них шёл стойкий дух сероводорода — хоть на двадцати метрах, хоть на сорока, хоть на шестидесяти. Такую воду годится лить на грядки, не больше. Кто живёт ближе к воде — те тянут к реке трубы, ставят погружные насосы. А настоящая скважина с нормальной насосной станцией была, по сути, только у Валеры.
Так вот. Бабка добегала до участка — и начиналось представление. Ей не нравилось всё. То трактор работает и пахнет соляркой. То сваи забивают слишком громко. То рабочие разговаривают шумно. То дом «чересчур большой», и солнца её клубнике не останется, хотя все нормы соблюдали до сантиметра. Докопаться можно до чего угодно — это известно. Но бабка в этом была профессионалом высокого класса. Валера в её монологах успевал побывать и извергом, и негодяем, и хамом, и последним человеком. Поток оскорблений только разрастался, обрастая новыми эпитетами.
Валера строился и старался не отвечать. Но иногда, выйдя к забору перекурить, не выдерживал и ворчал своим басом:
— Бабка, ты как овод в июльскую жару. Или крови напьёшься, или от тебя отбиться можно только одним способом.
— Ты мне ещё поугрожай! — взвивалась она. — Я тебе такие хоромы устрою, что мало не покажется! Тоже мне, барин нашёлся, пугает меня!
Понятно, какой у меня выходил отдых на даче. Я стал бывать там реже, лишь бы не слушать эти ежедневные сцены.
Прошло пару лет. С Валерой мы так и не стали друзьями, но приятельствовали. И выяснилось, что у него две настоящие страсти: русский рок и… помидоры.
Он включал музыку негромко — так, чтобы слышать самому, а не устраивать концерт для улицы, — и уходил в теплицу. Теплица у него была просторная, ухоженная, как лаборатория. Про помидоры Валера, казалось, знал всё. Он отслеживал новые сорта, кормил по календарю, под каждый этап у него была своя подкормка, свой режим. Каждую весну менял грунт. Сначала протравливал теплицу шашками, потом укладывал навозную подушку, сверху — перегной. Изнутри затягивал всё агрилом, чтобы солнце не обожгло рассаду и чтобы ночные заморозки не ударили по растениям. Весной и ближе к осени ставил инфракрасные лампы.
Сибирь — не юг. Здесь не работает принцип «воткнул, полил — и выросло». Тут каждый день — отдельная наука. Утром открой двери теплицы, вечером закрой. Если днём прохладно и дождь — с ветреной стороны не распахивай, только с подветренной. И так постоянно: живём не с календарём, а с погодой.
Вы когда-нибудь слышали, как здоровенный мужик разговаривает с помидорами? Я слышал. Он обращался к ним, как к детям: тихо, ласково, даже по-доброму уговаривая. Пасынковал, подкармливал, поправлял ветки. С виду Валера — кремень. Городок маленький, слухи ходили, что на работе он начальник серьёзный: жёсткий, требовательный, но справедливый. А в теплице — будто другой человек. Я бы мог рассказать об этом всем, но, как говорится, промолчу.
А вот про бабку рано было забывать. Рок она не переносила. Ни Цоя, ни Алису, ни ДДТ — никого. И если она оставалась ночевать на даче, то комментарии по поводу «музыки», «исполнителей» и «вкуса слушателя» слушал весь посёлок — громко, выразительно и без пауз. Валера кипел, но в спор не вступал. Когда доходил до предела, наливал полстакана водки, выпивал одним глотком, хмуро рычал, выключал музыку и уходил в дом. Причём музыка, повторю, играла вполне умеренно. Для меня и соседей — нормально. Кроме бабки, разумеется.
В тот год на нас пришло наводнение. Дожди лили две, а то и три недели подряд. Тулун помните? Мы были всего в сотне километров. Болота в верховьях сначала впитывали воду, но её стало настолько много, что река перестала помещаться в русле. Уровень поднимался день за днём. Потащило брёвна, обломки заборов, собачьи будки, деревья, сарайчики, доски — всё, что только могло оторвать и унести. Картина была страшная.
Люди ставили на берегу вешки, следили за отметками, каждый час проверяли: сколько ещё. Потом пришла весть, что в низине у болота вода уже подошла к дороге. Народ начал срочно уезжать, боясь, что машины окажутся отрезанными. Автобусы перестали ходить. Те, кто был без транспорта, уходили пешком. Паники, может, и не было, но тревога была очень близко. Улицы опустели, дома остались без хозяев.
Валера тянул до последнего. Потом тоже сорвался на своём джипе, отъехал… и вспомнил, что накануне видел бабку в огороде. Развернулся и вернулся за ней.
— Езжай, негодяй, без меня! — встретила она его. — Я весь скарб на крышу перетаскала. Дачу не брошу. Растащат ведь!
Валера уехал. Бабка осталась.
Часть дач затопило. До наших вода не дошла буквально сантиметров пятнадцать-двадцать. Неделю мы об этом даже не знали. Мы с Валерой созванивались. Его ломало не из-за дома и не из-за грядок. Его мучило другое: он в суматохе забыл открыть теплицу с помидорами. А дни стояли солнечные. Без проветривания и полива растения могли просто погибнуть.
Через неделю вода спала, и мы вернулись. Валера зашёл ко мне с бутылкой водки. Мы выпили.
— Серёга, я ничего не понимаю, — сказал он, хмурясь. — Приехал. Теплица полита, причём недавно, видно же. И двери открыты. Я точно помню: уезжал в спешке, вода перла, голова кругом, до теплицы руки не дошли. Я прошёлся по улице, спрашивал, кто оставался. Все уезжали.
— Кроме бабки, — спокойно сказал я.
— Кроме бабки… — повторил Валера и посмотрел в сторону своего дома, а значит, и её. — Да брось. Мы же с ней враждуем.
— Кроме бабки, — повторил я.
— Не верю, — буркнул Валера и снова выпил.
— Кроме бабки, — сказал я в третий раз.
Валера ушёл молча, будто в голове у него что-то пересчитывалось заново.
Бабка уехала в город, как только дорогу открыли и автобус снова пошёл. А на следующий день вернулась — и я увидел, как она таскает воду ведрами для полива. Тогда я понял: её маленький насос унесло водой. И Валера, похоже, понял это тоже. Она ходила к реке и обратно, пару раз поскользнулась, упала, облилась до нитки. Но ни крика, ни брани — только упрямство и молчание.
Валера уехал. Потом я услышал, как возвращается его машина. Бабка на вечернем автобусе «исчезла» — будто специально.
Ночью у Валеры что-то стучало, пилилось, гремело. Утром я увидел его и спросил:
— Сосед, ты с кем это ночью воевал?
— Днём купил трубы и соединители, — ответил он. — Бабка уехала, я ей от своей насосной станции линию на участок кинул. Ты же видел, как она по берегу ползала с ведрами.
Через пару недель Валера позвал меня на первые помидоры и на шашлык. Сказал быть к семи вечера. Я взял бутылку водки и пару литров своего вина, пришёл к нему. Он как раз дожаривал мясо.
— Ну что, будем ждать, или по одной? — спросил я.
— Нет, Серёга, подождём минут пятнадцать, — ответил он.
— Кого ждём? Тамара вон уже хлопочет.
— Увидишь.
В калитку постучали. И вошла… бабка.
Только это была словно другая женщина. Седые волосы аккуратно уложены, платье в цветочек — нарядное, светлое. На ногах босоножки, на плечах красивый платочек. А на шее — крупные янтарные бусы.
— Можно к вам? — улыбнулась она, и улыбка у неё была неожиданно мягкая.
— Проходите, Мария Степановна, — ответил Валера так же спокойно и даже радушно.
Я сидел, как в прострации. Слишком уж это не совпадало с привычной картиной.
Мы сидели долго. Выпивали, ели шашлык, разговаривали. Мария Степановна рассказывала о жизни — без жалоб, но так, что становилось тяжело на душе и тепло одновременно. Про детство в детдоме. Про семью. Про мужа, который трагически погиб. Про двух детей, которых она подняла одна. Про то, что жизнь раскидала детей по стране. Про внуков. Про то, что она ветеран труда и сорок лет отработала на железной дороге. И ещё про многое — словно открывала долгую книгу, которую раньше никто не пытался прочитать.
Потом они с Тамарой запели старые песни. Настоящие, давно забытые, из другого времени. А мы с Валерой слушали, курили и почти не говорили. Мы только переглядывались, улыбались и понемногу подливали себе — без суеты, без громких тостов, как будто боялись спугнуть этот внезапный человеческий мир.
— Валера, — сказала Мария Степановна чуть позже, — Тамара говорила, что в санаторий хочет, а ты не едешь: переживаешь за свои помидоры. Езжай. Я и полью, и открою, и закрою, как надо. Не мучай себя.
Я не выдержал и спросил:
— Это вы в наводнение ему теплицу открывали и поливали?
— Я, — кивнула она. — Столько труда он туда вложил, я же видела. А как он с ними разговаривал! — она тихо рассмеялась, покосилась на Валеру и рассмеялась уже громче. — Жалко стало. Не его даже — помидоры!
Валера съездил с женой в санаторий.
А когда вернулся, мы снова включали рок. Только теперь у нас появился новый порядок: с двенадцати до двух дня из Валеркиного магнитофона звучали старые песни — специально для Марии Степановны. И это, пожалуй, было самым неожиданным и самым правильным итогом всей нашей дачной истории.