Платье висело в дальнем углу шкафа уже два года.
Тёмно-зелёное, приталенное, с V-образным вырезом, я купила его ещё до декрета, когда работала в отделе маркетинга и ходила на корпоративы, когда могла себе позволить платье за четыре тысячи двести рублей и не думать о том, что на эти деньги можно купить две упаковки подгузников, банку смеси и ещё останется на хлеб.
Я достала его, стряхнула пыль с вешалки, приложила к себе перед зеркалом и подумала, что оно, наверное, уже не налезет, потому что после родов я поправилась на семь килограммов и ни один из них не ушёл, потому что некогда заниматься собой, когда ты одна с ребёнком, когда твой бывший муж платит алименты через раз, когда каждый день это марафон между кормлениями, стирками, готовками и попытками заработать хоть что-то удалённо.
Но платье налезло.
Еле-еле, на выдохе, с лёгким треском в боковом шве, но налезло, и я посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину, которую почти забыла, не красивую, нет, скорее вспомнившую, что она существует не только как мама, не только как функция, а как Настя, тридцать один год, когда-то весёлая, когда-то лёгкая, когда-то та, с кем хотели дружить.
Духи нашлись на верхней полке в ванной. «Chance» от Шанель, подарок на тридцатилетие, от тех самых подруг, к которым я сегодня собиралась, флакон был почти пустой, я перевернула его вниз головой и подождала, пока последние капли стекут к распылителю, брызнула на запястья, вдохнула и на секунду всё вернулось, та прошлая жизнь, те пятничные вечера, тот смех, то ощущение, что впереди только хорошее.
Митька спал.
Я накрасилась быстро, пока он не проснулся, тушь, которой полтора года, помада, купленная ещё до беременности, немного румян, чтобы не выглядеть совсем мертвой от недосыпа, и посмотрела на себя в зеркало ещё раз, и решила, что сойдёт, что для человека, который последние полтора года видел только стены квартиры, педиатра и кассира в «Пятёрочке», я выгляжу вполне прилично.
Мама согласилась посидеть с Митькой, приехала из Тулы специально, ворчала, что «нечего по ресторанам шастать, когда денег нет», но приехала, потому что даже она понимала, что мне нужно выйти, хотя бы раз, хотя бы на вечер, хотя бы вспомнить, что кроме памперсов и каш существует другая жизнь.
Девочки позвали сами.
Лера написала в общий чат, тот самый, который молчал месяцами: «Девчонки, давайте соберёмся наконец! Как в старые добрые! Я бронирую столик в "Базилике" на субботу, 19:00, кто за?»
Все были за. Лера, Аня, Женя. И я. Четыре подруги, которые когда-то начинали карьеру вместе, в одном офисе, пять лет назад, и казалось, что эта дружба навсегда, что мы будем вместе и на свадьбах, и на крестинах, и на кухнях с вином по пятницам.
После развода я надеялась именно на них, думала, что они станут моей опорой, моей сеткой безопасности, теми, кто подхватит, когда я упаду, потому что больше некому, потому что мама далеко, потому что мужа больше нет, потому что я одна.
Я надела платье, надушилась последними каплями «Шанель» и вышла из дома впервые за четыре месяца не в магазин и не в поликлинику.
Я чувствовала себя так, будто вышла в открытый космос.
***
«Базилик» оказался одним из тех ресторанов, куда я раньше ходила не задумываясь, а теперь стояла у входа и пыталась вспомнить, сколько у меня на карте, три тысячи четыреста или три тысячи шестьсот, потому что утром я оплатила доставку подгузников и не помнила точную сумму списания.
Внутри пахло чем-то итальянским, чесноком и травами, играла негромкая музыка, официанты в чёрных фартуках скользили между столиками, и всё это было таким нормальным, таким обычным для остального мира, и таким невозможно далёким для меня, что я на секунду замерла в дверях, как ребёнок перед каруселью, не решаясь войти.
Девочки уже сидели.
Лера, в новом пиджаке, который я видела у неё в сторис за двадцать три тысячи, с часами на руке, которые я даже боялась оценивать. Аня, загорелая, только вернулась из Дубая, фотографии пальм и бассейнов ещё висели в её ленте, я смотрела на них вчера ночью, когда кормила Митьку, и чувствовала что-то среднее между завистью и тоской. Женя, с новой сумкой, той самой, маленькой, кожаной, название бренда я не запомнила, но цену Женя наверняка скажет, потому что Женя всегда говорит цену.
«Настюша!» — Лера вскочила, обняла, обдала облаком парфюма, дорогого, свежего, того запаха, который бывает у людей, которые не экономят на себе.
«Какая ты! Похудела? Или платье стройнит?»
Я не похудела. Я поправилась на семь килограммов. Но улыбнулась.
«Садись, мы уже вино выбрали, тебе красное или белое?»
Бокал вина в «Базилике» стоил шестьсот рублей. Я знала это, потому что пока шла к столику, успела заглянуть в меню, которое стояло на стойке у входа, и у меня похолодели ладони.
«Мне чай, пожалуйста».
«Чай? Серьёзно? Настя, мы год не виделись, какой чай!»
«Я за рулём», соврала я, потому что у меня нет машины, я её продала после развода, но это было проще, чем объяснить, что бокал вина за шестьсот рублей это Митькин творожок на пять дней.
Они не стали спорить. Заказали бутылку красного за две тысячи восемьсот. На троих. Плюс бутылку воды за четыреста.
Я открыла меню.
Паста карбонара, семьсот восемьдесят. Стейк, тысяча четыреста. Салат «Цезарь», шестьсот двадцать. Тирамису, четыреста пятьдесят. Капучино, триста двадцать.
Я искала самое дешёвое и нашла: зелёный салат с рукколой и помидорами черри, четыреста двадцать рублей. Плюс чай, сто восемьдесят.
Шестьсот рублей. Это мой максимум. Это то, что я могу себе позволить, не трогая кредитку, не влезая в долг, не отнимая у сына.
Я заказала салат и чай. Девочки заказали пасту, ризотто, два десерта на стол и ещё бутылку вина, потому что первая закончилась быстро.
***
Разговор тёк мимо меня, как река, в которой я не умела плавать.
Лера рассказывала про повышение, она теперь руководитель отдела, зарплата сто тридцать тысяч, плюс бонусы, и они с мужем присматривают квартиру в ипотеку, «трёшку на Юго-Западной, но там такой первый взнос, ужас, два миллиона, ну ничего, справимся».
Два миллиона. У меня на карте три тысячи.
Аня показывала фотографии из Дубая, «мы с Димой ходили на яхте, вот, смотри, закат, а это ресторан на девяностом этаже, а это бассейн в отеле, я тут в купальнике, видишь, я же говорила, что тренер стоит своих денег, персональные тренировки по три тысячи за занятие, но результат!»
Три тысячи за одну тренировку. Я за эти деньги живу три дня.
Женя хвасталась сумкой: «Двадцать восемь тысяч, но это инвестиция, кожа итальянская, лет десять прослужит, я считаю, это экономия».
Двадцать восемь тысяч. Сумка. Я покупаю сумки в фикс-прайсе, за двести девяносто рублей, и они служат полгода, и мне хватает.
Они спрашивали про меня тоже, конечно, формально, между глотками вина и кусками тирамису.
«Настюш, а ты как? Как Митька?»
«Нормально, растёт».
«А работу нашла?»
«Подрабатываю удалённо. Понемногу».
«Ну это хорошо, хоть что-то, а то сидеть дома совсем ужас, я бы не смогла, я без офиса с ума сойду».
Я сжимала под столом телефон, проверяя каждые десять минут, не звонила ли мама, не проснулся ли Митька, не случилось ли что-то, и одновременно кивала, и улыбалась, и говорила «ну да» и «здорово» и «надо же», и чувствовала себя бедной родственницей на богатой свадьбе, той, которую позвали из вежливости и которая сидит в углу, стараясь занимать поменьше места.
Но я терпела. Потому что мне нужно было общение. Потому что я четыре месяца разговаривала только с годовалым ребёнком и мамой по телефону. Потому что я человек, а не функция, и мне нужны люди, мне нужен смех, мне нужно чувствовать, что я не одна.
Даже если я одна за этим столом.
***
Официант принёс счёт в кожаной папке.
Лера взяла её, открыла, подняла брови и сказала: «Ого, ну мы погуляли. Двенадцать тысяч восемьсот. Давайте просто поровну скинемся, так проще, по три двести на каждую, окей?»
Три тысячи двести.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, медленно, плавно, как в лифте, который едет вниз, и ты чувствуешь это животом, этим сосущим ощущением пустоты.
Я съела салат за четыреста двадцать рублей и выпила чай за сто восемьдесят. Шестьсот рублей. А должна заплатить три двести. За их вино, их пасту, их ризотто, их тирамису.
«Девочки, — сказала я, и голос мой звучал тоньше, чем мне хотелось бы, — я ела только салат и чай. Может, я заплачу за себя?»
Лера посмотрела на меня с выражением лёгкого удивления, как смотрят на человека, который сказал что-то неуместное.
«Ой, ну ты чего, мы же отдыхаем! Не будем же мы считать, кто что ел, это как-то мелочно, не находишь?»
«Нет, просто...»
«Настюш, — Аня положила руку мне на плечо, — расслабься. Мы подруги. Подруги не считаются».
Подруги не считаются. Когда у всех одинаковые зарплаты, подруги не считаются. Когда все могут позволить себе бутылку вина за две тысячи восемьсот, подруги не считаются. Но когда у одной на карте три тысячи, а другие заказывают десерт за четыреста пятьдесят, «не считаться» означает «заплати за мой тирамису своим последним, и улыбайся».
Я хотела сказать. Хотела объяснить. Хотела сказать: «Девочки, у меня на карте три тысячи четыреста рублей, и если я заплачу три двести, завтра мне не на что будет купить сыну творожок, тот самый, "Агуша", за пятьдесят четыре рубля, который он ест каждое утро, и смесь заканчивается послезавтра, а банка стоит тысячу двести, и мне придётся залезть в кредитку, а кредитку я только недавно закрыла, с трудом, с болью, каждый месяц отщипывая от декретных».
Но не сказала.
Потому что было стыдно. Потому что они смотрели на меня, три успешные, красивые, ухоженные женщины, и в их глазах уже было что-то, лёгкое раздражение, может быть, или нетерпение, и я поняла, что если сейчас начну объяснять, они посмотрят на меня с жалостью, а жалость хуже голода.
Я достала телефон. Открыла приложение банка. Перевела три тысячи двести рублей.
С кредитки.
Потому что на дебетовой после перевода осталось бы двести рублей. До конца месяца.
На экране высветилось: «Операция выполнена».
Я убрала телефон. Улыбнулась. Сказала: «Готово».
И подумала: завтра утром Митька проснётся и захочет творожок, а творожка не будет, потому что мама заплатила за чужое ризотто.
***
Они вызвали такси.
Три машины, каждая, наверное, рублей по пятьсот-шестьсот до дома, но для них это пыль, это незаметно, это «ну а как ещё, не на метро же после ресторана».
Я сказала, что подожду своё такси. Они обнялись со мной, чмокнули в щёки, обдали ароматами дорогих духов, пообещали «повторить обязательно, так здорово было», сели в машины и уехали.
Я подождала, пока их красные стоп-сигналы исчезнут за поворотом, и пошла пешком.
До дома четыре километра. Ноябрь. Ветер. Каблуки, которые я не носила два года, натёрли мозоль на левой пятке ещё в ресторане, и теперь каждый шаг отдавался болью, мелкой, тупой, постоянной, как всё в моей жизни в последний год.
Я шла по тёмным улицам, мимо светящихся витрин, мимо кафе, где сидели люди, мимо такси, которые притормаживали рядом, и думала о том, что четыре километра пешком это бесплатно, а четыре километра на такси это четыреста рублей, а четыреста рублей это восемь творожков «Агуша», а восемь творожков это неделя завтраков для Митьки.
Телефон зазвонил.
Аня.
Я хотела ответить, но палец попал мимо кнопки, и звонок сбросился, а потом сразу перезвонил, и я поняла, что Аня, наверное, нажала случайно, потому что слышала шум машины, музыку, голоса, и собралась положить трубку, но услышала своё имя.
«...Настька сегодня, конечно, ну вообще».
Это была Лера. Громко, перекрикивая музыку в такси.
«Я когда увидела её платье, чуть не умерла. Это же то самое, зелёное, она в нём ещё на корпорат ходила, помнишь? Два года назад!»
Смех.
«А как она считала, кто что ел? Я думала, провалюсь под стол. Салат и чай. Салат и чай! Как бабушка в столовой».
«Декрет мозги выел, я же говорю, — это была Женя, — она вообще стала какая-то... скучная. Прижимистая. Раньше нормальная была, а теперь сидит, в телефон пялится, улыбается через силу. Я бы на её месте хотя бы старалась не показывать, что у неё всё плохо».
«Ну а чего ты хочешь, — Аня, спокойно, рассудительно, — муж ушёл, денег нет, сидит одна с ребёнком. Я ей ещё осенью говорила, иди работай нормально, а она мне "я подрабатываю удалённо". Подрабатываю! На шестьсот рублей в ресторан пришла. Ну это же смешно».
«Мне её жалко, если честно, — Лера, тише, — но общаться с ней стало невозможно. Она как будто из другого мира теперь. Мы про Дубай, а она сидит и считает, хватит ли ей на проезд. Это... ну, знаешь, тяжело. Ты же хочешь расслабиться с подругами, а не чувствовать себя виноватой за то, что у тебя всё хорошо».
Тишина. Только шум мотора.
«Ну ладно, — Женя, — может, наладится у неё. Позовём через полгодика, если что».
«Если что», повторила Лера.
Звонок оборвался. Видимо, Аня заметила и сбросила.
Я стояла на тротуаре, с телефоном в руке, с мозолью на пятке, в платье, которое жало в боках, и смотрела на экран, и не плакала, потому что слёзы это роскошь, я разучилась плакать где-то между третьим месяцем декрета и вторым отказом мужа платить алименты вовремя.
Они обсуждали меня.
Мои подруги. Те самые, с которыми мы начинали вместе. Которые подарили мне «Шанель» на тридцатилетие. Которые плакали на моей свадьбе и обещали быть рядом «в горе и в радости», как будто мы тоже давали друг другу клятвы.
Скучная. Прижимистая. Декрет мозги выел. Смешная. Из другого мира.
Я пошла дальше. Шаг. Ещё шаг. Мозоль. Ветер. Ноябрь.
***
Дома было тепло.
Мама спала на диване, укрывшись моим пледом, тем самым, купленным ещё в прошлой жизни. Митька спал в кроватке, раскинув руки, как маленькая звёздочка, посапывая тихо-тихо, и я стояла над ним и смотрела, и в этот момент весь мир сузился до его лица, до его ресниц, до его пальчиков, которые сжимались и разжимались во сне.
Я прошла в ванную. Посмотрела в зеркало.
Тушь размазалась. Помада стёрлась. Румяна давно сошли, и под ними проступили тени, настоящие, от недосыпа и усталости. Платье жало. Каблуки я скинула ещё в коридоре и больше никогда не надену.
Я взяла ватный диск. Намочила мицеляркой, той, дешёвой, за сто сорок рублей. И стала стирать лицо.
Тушь. Стереть.
Тени. Стереть.
Румяна. Стереть.
Помаду. Стереть.
Всё, что я нанесла сегодня, пытаясь стать той прежней Настей, которую они помнили, которую они хотели видеть, весёлую, лёгкую, щедрую. Стереть.
Потом взяла телефон. Открыла контакты.
Лера. Удалить.
Аня. Удалить.
Женя. Удалить.
Общий чат «Девчонки 💕». Выйти.
Тихо. Быстро. Без объяснений.
Потому что объяснять нечего. Потому что люди, которые обсуждают тебя в такси, пока ты идёшь пешком по ноябрьскому ветру, не заслуживают объяснений. Они заслуживают тишины.
Моей тишины.
Я положила телефон. Заварила чай, тот самый, за сорок девять рублей в пакетиках, и села на кухне, и смотрела на стену, и думала о том, что завтра утром Митька проснётся и захочет творожок, и я найду выход, я всегда нахожу, может, попрошу маму оставить пятьсот рублей, может, перехвачу у соседки, может, просто сварю кашу на воде и добавлю банан, он любит бананы.
А ещё я думала о том, что три тысячи двести рублей за чужой ужин это не деньги, это цена билета на выход из иллюзии, из той сказки, в которую я верила полтора года, что они рядом, что они поддержат, что они мои подруги.
Не мои.
Подруги не говорят «декрет мозги выел».
Подруги не обсуждают твоё старое платье в такси.
Подруги спрашивают: «Тебе нормально скинуться поровну? Или лучше каждый за себя?»
Одно предложение. Шесть слов. «Тебе удобно скинуться поровну?» И всё было бы иначе.
Но они не спросили.
Потому что им было неудобно спрашивать. Потому что спросить, значит, признать, что мы больше не равны. Что я теперь в другом мире. Что между нами пропасть, и они стоят на той стороне, с вином и Дубаем, а я на этой, с кредиткой и творожком «Агуша».
И им проще сделать вид, что пропасти нет. Поделить поровну. И обсудить потом в такси, какая я стала скучная.
***
Митька проснулся в шесть утра.
Я взяла его на руки. Он обхватил мою шею ручками и сказал «ма-ма», и я поцеловала его в тёплую щечку, и пошла на кухню, и открыла холодильник.
Творожка не было.
Но был банан. И была каша. И была я.
Этого достаточно.
***
А вы сталкивались с тем, что друзья «отваливаются», как только ваш финансовый уровень падает?
Стоит ли объяснять им свою ситуацию, открываться, просить понимания? Или лучше уходить молча, как я, удалив контакты и сохранив остатки достоинства?
Напишите в комментариях. Мне важно знать, что я не одна, у кого подруги оказались подругами только в сытые времена.
---
#дружба #предательство #материнство #деньги #историиизжизни #женскиеистории #одиночество #жизненнаяистория