«СЭ» поговорил с экс-капитаном сборной России и чемпионом Англии в составе «Челси», ставшим ультрамарафонцем и пробежавшим сложнейшие маршруты по жаре в Сахаре и в -40 в Оймяконе.
Мы познакомились с Алексеем Смертиным в 1999-м. Молодой полузащитник «Локомотива» и сборной тогда уже удивил меня своей рассудительностью, и в моей памяти навсегда остался его рассказ из нашей беседы в Тарасовке, как отец в Барнауле гонял его в детстве бегом на девятый этаж наперегонки с лифтом — так закалялась и «физика», и воля.
Потом мы общались в разных точках земного шара. Основательно — в Лондоне, где Алексей в составе «Челси» в 2005 году стал вторым в истории российским чемпионом Англии вслед за Андреем Канчельскисом; в Кейптауне, где он комментировал ЧМ-2010; на бегу — в Цюрихе, где уже после довольно раннего по нынешним меркам, в 34 года, окончания карьеры игрока был послом победной заявки России на проведение ЧМ-2018. И я всегда наслаждался его речью и мыслью, которые выходили далеко за рамки обычного футболиста.
Марафоны и ультрамарафоны, которые он стал бегать в последние десять с лишним лет, заставили посмотреть на него по-другому. Показалось, что обычная жизнь Смертину наскучила. Я читал о том, как он пробежал все шесть главных мировых марафонов — в США, Англии, Германии и Японии, как неделю бежал по страшной жаре в пустыне Сахара, как недавно в минус сорок одолел полсотни километров в якутском Оймяконе, на полюсе холода, — и изумлялся его желанию в уже далеко не юном возрасте раскрывать в себе новые возможности. Когда понимаешь, что перед тобой почти ровесник, который делает то, даже на сотую долю чего ты не решишься никогда, — как у человека это вызывает восхищение, граничащее с шоком. А как у журналиста — желание услышать и понять.
В своем блоге и еще в паре интервью он подробно рассказал об оймяконском приключении, и делать акцент на нем смысла уже не было. Хотелось увидеть не один фрагмент, а всю картину. Смертин, услышав такую идею, пошел на разговор охотно — и за эти два с половиной часа поразил много раз. Ввиду нашего уже более чем четвертьвекового знакомства разговор шел на «ты» — и по степени откровенности, мне кажется, такому обращению соответствовал.
Хотел было резюмировать, что другой такой личности, как Смертин, в нашем футболе нет, но потом осекся — уже не в футболе. Потому что он вышел далеко за его рамки. Да и игрой сегодняшней, как выяснилось, не интересуется. Живя в другом, своем мире.
Выиграть у чемпионов мира на «Стад де Франс» гораздо сложнее, чем пробежать 50 километров по Якутии в минус сорок
— Об экстремальном ультрамарафоне в Оймяконе ты уже рассказал все, что возможно. Но ответь, что сложнее: выиграть у сборной Франции, действующего чемпиона мира, на «Стад де Франс» или пробежать 50 километров в Якутии при минус сорока? Хотя, наверное, это несравнимые вещи.
— Сравнимые. И если абстрагироваться от нюансов, то обыграть Францию гораздо сложнее, чем пробежать Оймякон. Более того, выиграть у французов, мне кажется, даже тяжелее, чем справиться с суточным бегом, к которому сейчас готовлюсь. Хотя это смогу сказать только 2 мая, когда финиширую.
Когда выходишь на поле и против тебя — соперник, это прямое физическое воздействие, а в случае с Францией еще и на таком уровне мастерства, атлетизма и всего остального. Когда бежишь в Оймяконе, то соперничаешь прежде всего с собой. Хотя и с кем-то еще — мы соревновались с одним парнем, и определялось, кто из двоих будет первым в возрастной категории 50+. Но у нас не было никакого физического и психологического воздействия, мы друг на друга не орали, я ему в ахиллы не прыгал. Кстати, я был неуступчивым, жестким футболистом, но в ахиллы не летел и никого на операционный стол не отправил, и горжусь этим. А тут мы просто бежим и конкурируем в том, кто лучше справится с самим собой.
Поэтому считаю, что в футбол играть гораздо сложнее. Именно с точки зрения психологии, которая выходит на первый план. На поле очень хочется разделить ответственность, особенно в сложной ситуации, перенести ее на кого-то еще, спрятаться за спину партнера. Это малодушие зачастую проявляют и хорошие профессиональные игроки.
— А от ощущения, что в марафоне или ультрамарафоне все зависит только от тебя, проще?
— Да, проще. Оно мобилизует тебя, ты не оглядываешься по сторонам, не думаешь: «Блин, ну вот ты не добежал, мяч нормально не принял» и т. д. Не ищешь, кто виноват — партнер, тренер. Не казнишь самого себя за ошибку. Тут, в беге виноват только ты. Других вариантов нет. Поэтому психологически бежать проще.
Но очень важна подготовка. Сейчас полгода готовлюсь к суточному бегу. Значение имеет каждая неделя. В АПЛ, допустим, у нас предсезонка длилась всего три недели — и ты вкатывался в сезон, еще до конца не набрав функционалку, через практику. Но в футболе у тебя есть навыки, доведенные до автоматизма, которые в отпуске невозможно потерять. Я и сейчас обработаю мяч даже в беговых кроссовках.
Условно, в футбольной школе ты занимаешься с 7 до 17 лет. Там закладывается фундамент, который с тобой останется в любом случае. Это как иностранный язык, который уже сидит на подкорке. Сейчас мало говорю на французском, но стоит туда приехать — очень быстро возвращаю те словесные обороты, которыми пользовался, живя во Франции. Потому что база уже есть. А марафон, если ты месяц не тренировался, — это как будто тебе нужно ехать в новую страну, чтобы учить язык с нуля.
Когда бежишь марафоны, функциональная подготовка кратно важнее, чем в футболе. Это, с одной стороны, сложнее, потому что ты не имеешь права дать себе послабление в течение многих месяцев. А с другой, проще, поскольку ты знаешь, что, если не расслабишься и не смалодушничаешь, то точно выиграешь. В футболе же тебе гарантии не может дать никто и ничто. Тем более когда соперник на бумаге превосходит тебя в мастерстве. Поэтому выиграть на «Стад де Франс» и было сложнее...
— А для того чтобы решиться на какой-то сумасшедший забег, вроде Сахары или Оймякона, пробежать который тебя никто не заставляет, нужен какой-то конкретный триггер? В футболе-то ты — часть команды, а тут на все — твоя воля.
— На семидневный ультрамарафон по Сахаре меня вдохновил Луис Энрике.
— Чем?
— Несколько лет назад я прочитал, что он его пробежал. Тогда я бегал только обычные марафоны. Сахара казалась для меня запредельной. Но я, прочитав, сперва подумал: «Блин, ни фига себе футболист!» Представлял, как это тяжело. Но именно в этот момент понял, что достижимо. И следующей мыслью было: «А почему я так не могу?»
Потом еще встретил земляка по Алтайскому краю Андрея Дерксена, который трижды подряд Сахару выиграл (с 1994 по 1996 год. - Прим. «СЭ»). Увидел этого щуплого взрослого мужчину и окончательно понял: «Все, я тоже побегу». А Оймякон после Сахары... Есть устойчивое выражение: «Бросает то в жар, то в холод». Я его воспринял слишком буквально, ха-ха.
— Как после этого можно надевать костюм, галстук и идти на работу в Дом футбола?
— А я люблю! Иногда. Когда приехал из Оймякона, так устал от этой спортивной формы, теплой шапки, что первым делом побрился, даже специально повязал галстук, в котором вполне мог не ходить... Мне так захотелось костюма, рубашки, определенной элегантности! И было приятно, когда в РФС мимо не проходило двух человек подряд, чтобы один из них не поздравил. Такое впечатление, что ты выиграл, не знаю, чемпионат мира. Хотя я вам уже высказал свое мнение, что в футболе — сложнее...
О футболе со мной разговаривать скучно. Интересно — о Бродском, Сенеке, биохимии
— Хочу копнуть вглубь этой твоей новой жизни, понять ее истоки и суть. И ответ на главный вопрос, который все задают, как только заходит речь о тебе и твоем увлечении. Зачем?
— Мне тоже интересно об этом рассказать. Многие могут посчитать это девиацией, отклонением от нормы, и я легко с этим соглашусь. Но у меня же все это происходит осознанно, не стихийно. Это целая система нагрузок и ограничений, можно сказать — философия, которая идет от любви. И точно не от амбиций, ведь это не футбольный матч. На поле я реализовал себя по максимуму, а то и больше, вычерпал до донышка. В беге доказывают только себе.
Ультрамарафон по Сахаре дал мне возможность подумать еще об одной, метафизической сущности бега. Ты бежишь — и медитируешь. Еще Мураками писал, цитирую не дословно: «Я бегу — значит живу». Я пришел к выводу, что бег для меня стал путем к автономии внутреннего мира от внешнего и всех существующих в нем проблем. Это моя свобода, когда не нужно играть никакие роли, натягивать маски. Ты бежишь — и в это время абсолютно естествен, тебе не нужно ни перед кем выпендриваться.
— Это и способ дистанцироваться от всей внешней информации, зачастую гнетущей?
— Не скажу, что нахожусь в вакууме, но сильно в инфопространство не погружаюсь. У меня свое пространство, свой путь — вот эта дорожка, по которой бегу. Но ты прав: через бег я утолщаю редуты своего внутреннего мира. Подкрасться и каким-то образом его, этот мир, уязвить становится сложнее, и с годами эта броня все мощнее. Меня сейчас невозможно задеть, и я снисходительно отношусь к тем, кто всего этого не понимает, — в частности к коллегам по футболу. И когда кто-то называет меня зависимым, то отвечаю, что зависимость от бега куда лучше, чем от наркотиков и алкоголя, от бездействия и малодушия.
Люблю бегать один. Ко мне часто ребята хотят присоединиться на тренировке, но говорю им: «Мне так хорошо одному, не обижайтесь. Можно один побегу?» Так прихожу в состояние гармонии внутреннего мира — а он у меня, считаю, довольно богатый. И не пытаюсь кого-то переубедить. Тем более людей, которые не имеют отношения к спорту, не соприкасались с бегом и говорят на этот счет самую большую глупость, которую мне доводилось слышать: «Он бежит от себя».
— То есть?
— То есть от своих проблем. Мне неинтересно, даже не вступаю в дискуссии, могу просто отшутиться. Если человек реально заинтересован, почему я это делаю, — могу поделиться, безусловно. Так вот, считаю: когда кто-то, только чтобы сменить картинку, едет в другую страну, в другой климат со всем багажом своих психологических проблем — это действительно побег от себя, из которого чаще всего ничего не получается. А я, наоборот, бегу к себе. К тому, с кем мне всегда нравится, ха-ха.
— Ты упомянул про зависимость от наркотиков и алкоголя, а я подумал вот о чем. Взять состав нашей сборной на Евро-2004. Есть ты, а был, допустим, Алексей Бугаев, который пошел противоположным путем. Спился, все потерял, сел в тюрьму за сбыт наркотиков... Его больше нет. Почему два человека играют в одну игру в одно время — и потом идут столь полярными дорогами?
— Все зависит от твоего внутреннего мира, установок. Игра одна, а люди-то все разные. Да, она нас объединяет, но однажды заканчивается. Признаюсь, у меня нет близких друзей из футбола, и осталось всего несколько человек, с кем более или менее регулярно общаюсь. Со мной, наверное, реально скучно сейчас говорить о футболе, тренерах, трансферах. Многих игроков даже не знаю, не слежу. О чем со мной разговаривать? Зато со мной можно обсудить Бродского, Сенеку, биохимию, то, из чего состоит человек. Я ушел развиваться в другую плоскость и не утверждаю, что она лучше. Она просто другая.
Просто у каждого — свой путь. Путь Бугаева, увы, оказался таким, и я не вправе его осуждать. Тем более что никому не нужно строить долгих перспектив, поскольку расчетный час может произойти уже завтра, в любой момент. И полностью отдаю себе в этом отчет.
Но сегодня я своей жизнью очень, очень доволен. Во мне есть радость от того, чем занимаюсь, и состояние гордости. Шопенгауэр когда-то очень четко отделил понятие гордости от тщеславия. Гордость — это внутреннее убеждение в своей исключительности и высокой ценности. А тщеславие — желание создать у других убеждение в твоей исключительности и высокой ценности. Тщеславным я был раньше — будучи футболистом. Голы, победы, телевидение, тебя показывают, люди узнают. Большой спорт — плодородная почва для тщеславия. А теперь есть гордость. От проделанной работы, от того, чем занимаюсь сейчас.
— Как раз хотел спросить — когда начинал заниматься марафонами, не возникла ли пустота в плане внимания снаружи, которую захотелось чем-то восполнить?
— Клянусь, этого не было. Как нет и желания сильно продвигаться по карьерной лестнице. Как-то мне сказали: «О, Алексей, а вы сейчас возглавляете целый департамент в РФС, а не какой-то там отдел. Радуйтесь». Но я радуюсь содержанию своей работы — тому, что вовлекаю в футбол людей с инвалидностью и вижу тех, кому конкретно помогаю. А пост директора департамента... И что? Я не выдержал и на эту реплику ответил: «Это хорошо, конечно, но как я могу на полном серьезе радоваться этому после того, что со мной случилось в жизни, после капитанской повязки в сборной России, после чемпионства в «Челси», в лучшей лиге мирового клубного футбола? Как эти вещи вообще можно сопоставить?!»
— В этом и была опасность — жить прошлым. Такое случается со многими большими и не очень большими спортсменами. Но ты развиваешься каждый день. Не раз слышал формулу: главное, чтобы человеку было интересно с самим собой.
— Может, я превращаюсь в мизантропа, но мне сейчас очень нравится быть с самим собой. Мне не скучно. В эти годы я развиваюсь горизонтально. Футбол — вертикальная карьера, а горизонтальная — это знания, языки, стихи, книги, психология. Сейчас полез в биохимию, читаю известного ученого Николая Амосова, который прошел хирургом Великую Отечественную войну и многое видел. И понимаю, что у меня вырабатывается фенилэтиламин — этакий внутренний наркотик, требующий преодоления через постановку определенных целей. А окситоцина у меня уже более чем достаточно, поскольку он вырабатывается в командных действиях. Мне же уже интереснее задачи индивидуальные.
У Амосова была крылатая фраза, с которой согласен: «Врачи лечат болезни, а здоровье ты зарабатываешь сам». И чем старше ты становишься — тем больше должен себя в этом направлении утруждать. Есть понятие генома — совокупности генетической информации в клетке. И он с 28 лет запускает процесс самоуничтожения организма, так называемый антропоптоз. Он длится до 40 лет. Но живут же люди и до ста! Есть, конечно, скрижальные вещи — когда на роду написано, что тебе на голову упадет кирпич или ты окажешься в роковом самолете или автомобиле. Говорю о другом.
Как люди после сорока живут? А так, что с сорока лет и далее ты можешь контролировать свою дофаминовую систему через вещи, которыми увлечен. Через цели, задачи, смыслы. Через любовь. Все базируется на любви. И вот бег стал для меня такой любовью. Жена прекрасно это понимает и смирилась с тем, что придется меня с ним делить, ха-ха.
Почти ежедневно думаю о смерти. И мне от этого легче и приятнее жить
— Недаром говорят, что два главных мотива любых человеческих действий — это любовь и страх.
— Никогда в жизни не занимался чем-то без любви. Если пробовал и понимал, что не полюбил это, — бросал. Допустим, комментирование матчей. Не могу сказать, что это у меня плохо получалось. Словом, тем более сейчас, владею, мне кажется, неплохо, и, наверное, мог бы стать неплохим экспертом на телевидении. Но мне просто не хочется, потому что не люблю. Еще и потому, что профессиональный футбол сейчас мне неинтересен.
А то, чем занимаюсь, мне нравится. Моя трудовая книжка лежит в РФС, и я возглавляю там департамент по устойчивому развитию, говоря проще — социалку. По сути, людей с инвалидностью вовлекаю в футбол. И это нельзя назвать работой, хотя пятого числа каждого месяца получаю эсэмэсочку с зарплатой. Она, понятно, на один ноль в конце меньше, чем когда я был футболистом, — но это для меня не настолько важно, насколько ты приносишь кому-то какой-то результат.
Недаром моим амплуа на поле была позиция опорного полузащитника, как я себя называл — такелажника, от штрафной до штрафной. Отобрал мяч, передал его кому-то из атакующих полузащитников, фланговых игроков или нападающих, чтобы они забили или не забили. Если нет — снова бежишь, отрабатываешь и отбираешь. Делаешь все ради командного результата. И такая же у меня сейчас функция в работе. Навык, наработанный с детства. Не рефлексировать, бежать или нет, будь то товарищеский матч или официальный, дома играешь или на выезде. Бежать!
Мой отец через пинки выбил из меня эту рефлексию. У меня не было класса что-то не сделать, найти для этого внешнюю причину, как поступает большинство людей. Я, наверное, то редкое исключение, которое ищет причины, наоборот, чтобы сделать. Даже несмотря на то, что сложно.
Вот ты сказал о страхе как об одном из главных мотиваторов. Но страх вдолгую очень сложно обслуживать. Страх, как и ложь, крайне энергозатратны. Страх в короткую — это адреналин, кортизол, и это нормально. Однако если чувство страха продолжается долго, то это плохо, потому что кортизол считается гормоном смерти. Можно еще немножко поумничаю по части биохимии?
— Даже нужно! Ученых на эту тему читать и слушать буду вряд ли. А вот от тебя такое услышать...
— У меня с бегом, да и не только с ним, сейчас вырабатывается не адреналин, а норадреналин — гормон, который отвечает за атаку, за достижение цели. Это разные вещи. Яркий пример — лиса и заяц. Заяц бежит, скрывается от лисы, у него от страха вырабатывается адреналин, который отвечает за спасение. А у лисы — язык на плече, слюна течет от предвкушения. Потому что есть цель, и запускаются норадреналиновые процессы. Именно норадреналин восполняет иммунитет до ста процентов, а он — щит от всех болезней.
— Как ты во все это до таких глубин внедряешься?
— Очень много читаю и смотрю подкасты умных людей. Познакомился недавно в аэропорту с Алексеем Ситниковым (ученым, доктором психологических, экономических и философских наук. - Прим. «СЭ»), и для меня это было событие. Ни к кому никогда не подходил, не знакомился, не фотографировался — а тут захотелось, потому что он для меня большой авторитет. О норадреналине прочитал именно у него.
А погружаюсь во все потому, что мне действительно интересно с точки зрения биохимии — почему становлюсь старше, но при этом беговые объемы и выносливость у меня растут? Вот и читаю таких людей, как Амосов, который дожил до 89 лет, хотя и войну прошел, и клапаны в сердце у него были. Но он по науке занимался физкультурой, ему было важно делать по тысяче активных движений каждый день, включая три километра бега трусцой.
— Ты же в 2012 году сам стал кандидатом психологических наук. Так что удивляться твоей изобилующей научными терминами речи уже не приходится. Может, научная степень и с марафонами как-то связана, позволила тебе лучше понимать себя?
— Я же в 2010-м был послом Заявочного комитета ЧМ-2018. Мы получили право провести турнир, и я пошел учиться в академию управления РАНХиГС. Тогда меня и зацепила тема, связанная с социальной ответственностью в футболе. И кандидатская диссертация там как раз и сподвигла меня заниматься — нет, не бегом, а тем, что сейчас делаю в РФС. Теперь вижу футбол больше не как спортивный, а как социальный феномен, смотрю на него другими глазами, чем раньше — как на площадку, которая способна объединить всех людей с ограничениями по здоровью.
— Вернусь к страху. В принципе ведь такие вещи, как неделя в Сахаре по страшной жаре и 50 километров в Якутии по жуткому холоду, — это реально опасно для жизни. Когда готовишься и бежишь, не боишься просто умереть на дистанции или так сильно заболеть, что уже станет не до чего?
— Нет. Здесь срабатывает философия стоицизма, которую я впитал, вдоль и поперек прочитав Марка Аврелия, Сенеку, Эпиктета. И их отношение к смерти. Куда ведет путь каждого из нас, понятно. Нет людей, которые живут вечно, да и мне не хотелось бы — это и опасно, и скучно. Так вот, если бы завтра наступил расчетный час, то из моих уст была бы одна только благодарность за все, что со мной происходило. Так и живу, в чем-то приближаясь к тем самым стоикам, которые рассуждают ровно так же. О смерти нужно думать, и я практически ежедневно о ней думаю. И мне от этого жить проще и интереснее.
— Почему?
— Потому что тем большее удовольствие получаю, как теперь выражаются, «в моменте»! И оно гораздо выше, чем у человека, который строит планы на будущее — покупка дома, самореализация, стать генеральным директором, получать зарплату в полтора-два раза больше через десять лет... У меня таких мыслей нет. Может, поэтому из музыкантов для меня номер один — Александр Башлачев, СашБаш. Его творчество было пропитано фатализмом. Никого не пытаюсь этому научить. Но у меня с ним очень большая внутренняя перекличка.
Я живу сегодня. Может, потому что закрыл все свои начальные потребности. И самореализовался через футбол. При этом он мне не был дан просто так, не подарен. Я вкалывал, трудился, каждый раз выгрызал место в составе, начиная от барнаульского «Динамо» и заканчивая «Челси» — где, к сожалению, это место выгрызть не смог, поскольку на нем играл Клод Макелеле, лучший опорный полузащитник мира того времени. Но я все равно пытался!
Так вот, закрыв начальные потребности и самореализовавшись, ты чувствуешь некую свободу. Занимаешься любимым делом, вовлекая в футбол людей с инвалидностью, преподаешь в Сколково. В прошлом году меня там сделали официальным экспертом бизнес-школы. И говорю я не про бизнес, а про футбол как инструментарий, потому что любая компания — это команда, где есть лидерство, командообразование, целеполагание, мотивация. И в этом они едины с игрой, которой я отдал много лет. У меня есть сравнительные характеристики командного образования на примерах трех стран.
Объясняю людям, что операционным управлением в футболе занимается не тренер, а игрок, лидер, капитан команды. Потому что это в хоккее ты меняешь пятерку через 40 секунд, делаешь наложения звеньев, тасуешь их. Там, в волейболе, баскетболе, пляжном футболе есть тайм-ауты, которыми можно многое изменить. А в футболе ничего этого нет, он для меня — как марафонская дистанция, и никакой тренер, каким бы стратегом, Моуринью моего времени, он ни был, не способен рассчитать всего в одиночку. В мое время еще и всего три замены было. Говорю об этих смыслах футбола, а не про 4-4-2 или современные схемы. Которых, кстати, досконально не знаю, потому что не смотрю его.
— Так, еще раз. Ты сейчас вообще не смотришь футбол?
— Нет. За последние годы — разве что чемпионат мира в Катаре, и то начиная с плей-офф. Даже Лигу чемпионов не смотрю. Хотя читаю, слежу. Могу при случае посмотреть какой-нибудь матч вроде «Зенит» — «Спартак», когда так выпадает, что и сам свободен, и жена чем-то занята. Когда в последний раз был на игре — уже и не помню.
Зато помню, как Игорь Семшов, еще когда играл, очень любил смотреть любой футбол — и сейчас продолжает. Я еще удивлялся такой ненасытности. Сам не смотрел и когда играл, теперь же — тем более. Но самому мне играть жутко нравилось. А закончил, потому что разлюбил его. Как уже говорил, не делаю ничего того, что не люблю.
— То-то я хотел спросить, почему ты так резко, в 34 года, после «Фулхэма» бутсы на гвоздь повесил. Теперь понятно.
— Предполагаю, что тут и отец сыграл роль, поскольку он нас с братом выжимал, как белье, с самых малых лет. Поэтому, думаю, и Женя рано закончил, и я. Копошился с мячом, мне хотелось играть, а папа учил повторять одно и то же, принимать мяч вполоборота, крутить при этом головой, чтобы видеть несколько вариантов и четко понимать, что в момент приема хочу сделать дальше... Эту рутину я со временем полюбил. Как выражаюсь, подчинил ее радости, потому что в ее основе лежала огромная любовь к мячу. И благодаря отцу я научился терпеть, это качество стало частью меня и дало мне очень многое в карьере. Но, видимо, в детстве нас с братом выдавливали так сильно, что этой любви к рутине хватило только на определенное и не такое уж долгое время. Но внутри меня осталась привычка и любовь к тренировочному процессу.
Известно, что в критической ситуации человек не поднимается до уровня своих ожиданий, а опускается до уровня своей подготовки. Этим я и брал — подготовкой, стабильностью. В детстве выигрываешь и начинаешь говорить другим: «Я бразилец!» Теперь, наверное, называют аргентинцев, испанцев как чемпионов мира и Европы. А становишься взрослым — и если после побед на первом плане звездные игроки, то, проигрывая, такой думаешь: «Блин! Игорь «привез», Артем неизвестно чем на досуге занимался. А я-то в порядке».
Я это к тому, что футбол как командная игра коварен, и при отрицательном счете на табло ты всегда хочешь разделить ответственность с кем-то, спрятаться за чью-то спину. И в чем заслуга моего отца — это в том, что он выработал во мне эту несгибаемость как лидирующую функцию. Когда команда проигрывает, кто-то из более высокооплачиваемых футболистов проседает и думает: «Блин, скорее бы игра закончилась», опускает руки. А ты стараешься, пыхтишь и бежишь. Как, собственно, и сейчас, только уже без мяча...
— А кто дал первотолчок твоей страсти к саморазвитию, к чтению философов, не самых простых писателей и поэтов?
— Любопытство! Обо всем спрашиваю, всем интересуюсь. Например, Фаулза мне посоветовал Егор Титов. Как сейчас помню — 2002 год, нас перед выездом на чемпионат мира в Японию пригласили в Останкино, и мы обсуждали на телевидении книги. Сережа Семак читал Ремарка, а Титов — Фаулза. Я попробовал обоих, но больше прикипел к последнему. А Бродского мне порекомендовал Илья Казаков — и этот уход куда-то в стратосферу тоже оказался моим. Как и Шопенгауэр, который просто положил меня на лопатки рассуждениями о том, как же глуп человек, когда сильно переживает о том, что о нем подумают люди. Мне это когда-то было свойственно, но теперь — гораздо меньше, чем лет десять назад. Мнение толпы для меня не важно.
Вопрос не в том, кто тебя с чем-то познакомил, а как ты это воспринял и начал культивировать в себе. Сейчас у меня есть возможность сформировать вокруг себя некий круг людей, с которыми и мне интересно, и им со мной. В основном это ребята, которые связаны с бегом. Это люди, многие состоявшиеся, из совершенно разных направлений деятельности. Если раньше я жил в футбольной среде, то теперь палитра людей, с которыми общаюсь, стала гораздо шире.
Признаюсь, у меня практически нет друзей. Это тоже, кстати, характеризует меня как человека цельного и самодостаточного, поскольку дружба нужна в том числе для взаимной поддержки, некой чуть-чуть корыстной подоплеки — чтобы, когда плохо, было кому подставить тебе плечо. У меня такой потребности нет, поэтому круг друзей очень узок.
— А с кем-то из футбольного мира поддерживаешь отношения?
— С Женей Алдониным, Димой Сычевым, Андреем Аршавиным, которого считаю лучшим футболистом России. Назвать эти отношения дружбой? Наверное, нет. Просто хорошим общением.
— В какие мысли тебя повергает серьезная болезнь твоего бывшего партнера по сборной — Евгения Алдонина, суперспортивного человека без вредных привычек?
— Мы с ним на связи. И созваниваемся, и голосовыми сообщениями обмениваемся. Недавно вот поздравлял его с днем рождения (Алдонину исполнилось 46. - Прим. «СЭ»). У нас и позиция была одна и та же, и, когда он длинные волосы носил, мы даже были похожи внешне. В сборной нас называли — клоны.
Нас даже сейчас путают! До сих пор иногда в метро ко мне подходят: «Здравствуйте. Вы же в ЦСКА играли?» — «Понятно, это вы меня за Женю Алдонина приняли. Я играл в «Локомотиве». Я его спрашивал: «Тебя путают со мной?» — «Путают!» — «Ты не обижаешься?» — «Да наоборот, круто!» А мне тем более приятно, ведь он помоложе и посимпатичнее. Дошло до того, что я дал какое-то интервью после Оймякона, под ним комментарии: «Так он же тяжело болен!» Даже тут перепутали...
Он всегда откликался на просьбы поучаствовать в социальных программах, возглавил фонд по адаптации ребят из детдомов, турниры устраивал. Мы пересекались на этой почве. И на поле у него была та же неуступчивость, несгибаемость, желание помочь другим, отработать за кого-то. Такое отношение к ребятам переносилось на отношение ко всем людям за пределами футбольного поля.
У нас с Женей очень много схожего и отношения хорошие. Я все говорю, что здоровье нужно зарабатывать, и он после карьеры делал это! Алдонин очень хорошо играет в падел, я сам ходил, смотрел и болел за него. У меня с этим видом спорта пока не складывается, а он левша, занимался настольным теннисом — просто красавец. Из наших футболистов ему равных в паделе нет! Он очень спортивный человек. Но, видимо, есть какие-то скрижальные вещи, которые нам неподвластны. Наши задачи — сопротивляться им, насколько это возможно, и преодолевать. Откуда и когда что прилетит, мы не можем знать. Дай ему Бог здоровья, он большой молодец.
— Отреагировал ли на твой якутский забег Юрий Семин, у которого ты заблистал в «Локомотиве» в 1999 году?
— Да, сказал в прессе, что я и у него в команде всегда много бегал, лучше всех функционально готовился и дорабатывал до конца. Спасибо Юрию Павловичу за добрые слова. И это на самом деле так и было, и тренеры меня за это ценили.
— Кто еще из футбольного сообщества поздравил с Оймяконом?
— Саша Ерохин, земляк и ученик моего отца, оставил сообщение. Он, будучи действующим футболистом, уже учится на управленца по той же программе УЕФА, что в свое время Андрей Аршавин и я, горизонтально себя прокачивает, хочет образовываться и, не сомневаюсь, далеко пойдет. Артем Ребров, который сам марафоны бегает. Это очень приятно. Но я просто обалдел, когда Юра Борзаковский, великий бегун, сказал: «Я ориентируюсь на тебя, ты мой кумир». У меня просто челюсть отпала.
Готовлюсь к суточному бегу. Пока не могу представить себе, что это такое, но 26 часов подряд в футбол уже играл!
— Зачем ты бегаешь, кажется, разобрались. Повернем вопрос чуть иначе: для чего наращиваешь объемы, переходишь от обычных марафонов к ультрамарафонам, делаешь это в невыносимых условиях? Смысл испытывать себя до такой экстремальной степени?
— Как спортсмен, не могу бегать без цели. Только на разных этапах она разная. Почему я сейчас увлечен бегом? Мне просто нужен какой-то тренировочный процесс. Сейчас четвертый месяц готовлюсь к суточному бегу — и мне нравится уже эта рутина. Нравится ежедневно делать одно и то же с нарастанием нагрузки. Я снова подчинил рутину радости, полюбил ее. А если в основе всего — любовь, то, когда тебе становится тяжело, а это происходит часто, ты можешь перетерпеть.
Способность терпеть у меня сейчас лидирующая функция организма. Так называемый, говоря научно, результирующий паттерн, привычка. Я довел это до автоматизма. Есть такое понятие — «мотивационная реверсия». Она хорошо просматривается именно на беге. Допустим, ты не любишь сам процесс и просто ставишь цели, к которым и идешь. Допустим, выбежать марафон из трех часов. И фигачишь на тренировках для того, чтобы это сделать.
Я два года шел к тому, чтобы выбежать километр марафона из 4 минут, и это было очень тяжело. Пробежал в Казани за 2 часа 48 минут, на каждый километр у меня уходило по 3 минуты 58 секунд. А когда сделал — уперся в потолок. Поняв это, ушел в ультрамарафоны, поскольку мне уже нравился сам процесс бега. А безудержным стремлением к цели я этот процесс упускал — и понял это. После чего пошла та самая мотивационная реверсия от результата к процессу. Выступая в Сколково, я при этом говорю: «Сейчас, чтобы вы лучше поняли, выражусь языком секса».
— С этого места, пожалуйста, поподробнее.
— Так вот, выражаясь языком секса, я в беге теперь являюсь апологетом фрикций, а не эякуляции. Говорю при этом: «Мужчины меня поймут, женщины — зауважают». Все: «Ха-ха-ха!»
Важно, что я реально, неистово люблю бегать и в футбольной карьере тоже много бегал. Если так посмотреть, ты же на поле немного владеешь мячом, правда? По статистике, это всего один процент времени. Остальное время ты находишься без мяча. И я шучу — но в этой шутке только доля шутки, — что после карьеры просто убрал этот процент, а оставил 99. Понятно, что, когда ты в футболе атакуешь и голова занята креативом, время бежит быстрее. А когда защищаешься — я же защищался очень много, — то у тебя голова больше загружена, и ты сильнее устаешь, поверь мне. Одна вещь тогда меня просто поразила.
— Какая?
— Олег Романцев в сборной использовал меня в защите, персонально. Мне нужно было постоянно применять превентивные меры — когда сыграть на опережение, когда сплассироваться, когда подстраховать. У меня голова была больше задействована, чем когда я был опорным полузащитником! И, как четкий индикатор, после матчей в обороне всякий раз была бессонная ночь. Когда играл в центре полузащиты — засыпал быстро и спал нормально. А когда в защите — мозг настолько истощался, что тяжело было заснуть.
В «Бордо» мы играли с Ульрихом Раме — вторым вратарем сборной Франции, он там был «под» Бартезом. Если в Англии, когда возвращались после вечерних матчей, нам давали выходной, то во Франции были восстановительные мероприятия — массаж, пробежка. Мы с Раме всегда первыми ложились на массажный стол, и он засыпал. Я удивлялся и говорил: «Ты что пробежал-то, блин? У тебя самый сложный рывок был в ворота после пропущенного мяча, чтобы его выбить».
Он отвечал: «Ты ничего не понимаешь. У меня концентрация высокая, гораздо выше, чем у тебя, сколько бы ты ни пробежал. Поэтому я не физически устаю, а психологически, ночью заснуть не могу. И вырубаюсь только на массаже». Потом я это и прочувствовал, когда начал играть в защите. Ответственность у защитников выше, чем у хавов, а у вратарей — еще кратно выше.
— При чем тут бег?
— При том, что в футболе в любом случае голова задействована. А в беге она у тебя свободна, ты делаешь одни и те же механические движения. И для меня он — естественная сущность человека, ускоренный шаг. Даже давать передачу партнеру, разворачивая стопу, неестественно, что уж там говорить про хоккей и другие виды спорта. Поэтому, бегая марафоны и ультрамарафоны, я не делаю ничего сверхъестественного — только наращиваю объемы.
Сейчас очень хорошо чувствовал себя физически после Оймякона, даже несмотря на то, что уставшим подошел к старту. Скажи мне лет пять назад, что я пробегу 42 километра, а через пять дней полтинник на страшном морозе — я бы нет, не сказал, что это невозможно, но подумал: «Очень тяжело». А сейчас понимаю, что не тяжело. И уже через два дня, с больным пальцем я у себя дома на дорожке уже восемь километров потрусил.
А объемы наращиваю через продуманную систему нагрузок и ограничений — с тем же алкоголем, с режимом дня. Сейчас уже в девять вечера ложусь спать, потому что лучший восстановитель для меня — все-таки своевременный сон. Никакие БАДы не помогают так хорошо. Поэтому, добирая эти часы сна до полуночи, легко и со свежей головой просыпаюсь в пять-шесть утра и в семь — уже на дорожке. Таков мой режим.
— Сейчас ты готовишься к суточному бегу. Расскажи, что это такое.
— Сам пока до конца представить не могу. Даже с моим уже более чем десятилетним беговым стажем, даже после Оймякона пока сложно понять, как вот эти ноги могут тащить тело 24 часа без остановки.
— То есть сложнее в нормальном климате бежать сутки, чем пятьдесят километров — в минус сорок?
— Глубоко убежден, что да. Холод не прощает расхлябанности, неорганизованности. Мой обмороженный палец ноги — как раз ее следствие, когда я уже после забега встал сфотографироваться с болельщиками, дать интервью журналистам — и за десять минут палец, травмированный еще во времена игры в Англии, прилип к носку: аж отдирать пришлось.
— Где, кстати, тебе в этот палец так воткнулись, что это 20 лет спустя дает о себе знать?
— По-моему, в «Фулхэме». Это было очень больно — железным шипом наступили на сгиб большого пальца. Поэтому он сейчас с горбинкой, и туда плохо поступает кровь, там наслоение ногтя. Третий год лечу его, но никак не могу восстановить. И, когда бегаю марафоны, чувствую его, потому что циркуляция крови не та. Самым большим моим опасением в Оймяконе были как раз пальцы ног, особенно этот — и надо же такому случиться, что во время забега я вообще не замерз, но не заметил, как за десять минут после него пальцы околели. И, поскольку циркуляция плохая, именно этот пострадал настолько, что я не мог нормально ходить, даже запихнуть ногу в кроссовок. Сейчас к брату приехал в валенках, а вчера специально приобрел велотренажер, чтобы можно было крутить его в сланцах, поддерживать функционалку.
И бег в такой мороз очень энергозатратен. Я ел гели, много, и все равно был голоден. Энергии тратится намного больше, чем на жаре в той же Сахаре. Я там бежал в 47 градусов — но, если бы мне предложили не неделю, как мы там провели, а 50 километров, как в Оймяконе, со стартом утром, — предпочел бы Сахару.
Но все это, уверен, не идет ни в какое сравнение с суточным бегом. В нем ведь еще и психологически будет тяжело, потому что нет смены картинки, ты просто бежишь по стадиону: четыре часа в одну сторону, четыре — в другую. Сутки игры в футбол были невыносимы для головы — при том что там была возможность иногда на бровке отстояться, а каждые два часа ты получал десять минут отдыха. А тут — бежать и бежать.
Голова здесь играет очень значимую роль. Тебе нужно отвлекаться. Более того, тренер говорит: «Научись по ходу бега кемарить». Уже не впервые слышу от людей, которые бегают очень долгие дистанции, что человек, совершая одни и те же движения, способен немножко отключать мозг. Когда, конечно, не уходишь в глубокий сон, но чуть-чуть дремлешь. Если этому научиться, то будет легче переносить эту тягость.
Беспокойство вызывает именно ОДА — опорно-двигательный аппарат. Как тащить тело сутки? И вроде скорость для меня понятна, я должен за час пробегать десять километров. Но до сих пор самый длительный забег у меня был по Сахаре. Это была многодневка с рюкзаком, иногда приходилось карабкаться, иногда — идти пешком, но именно бежал я подряд 82 километра на протяжении 12 часов 20 минут. А здесь — вдвое дольше. Пока не знаю, как, но я к этому иду.
Буквально перед разговором с тобой как раз общался с тренером, который меня к нему готовит. Это двадцатый тренер в моей жизни. С первыми восемнадцатью я работал в футболе. Следующим — уже в беге — стал Михаил Монастырский, который готовил меня к марафонам много лет, и мы дошли до 2 часов 48 минут в Казани. Это классный формат советского тренера, которому совершенно не важно, как он выглядит: сколько формы ему ни привозили, он все равно ходит в кедах, какие прячут за батарею, когда приходят в манеж «Москвич» в Текстильщиках.
А к суточному бегу меня еще с октября готовит полный тезка нашего футболиста «Монако» Александр Головин. У него другая работа, другой подход. Он уже подготовил одного товарища старше меня года на четыре, и тот установил рекорд России для своего возраста — 260 километров за сутки. На мои опасения, что у меня нет такого опыта, он ответил: «Не нужен тебе опыт, потому что ты испугаешься. А память человека такова, что будет возвращать тебя к этим неприятным моментам». С точки зрения психологии очень важно подходить хорошо подготовленным, но в незнании, насколько будет хреново.
Головин, признаться, был не рад моему решению бежать Оймякон, в его планы это не входило. Поэтому он решил сильно не менять режим подготовки к суточному бегу — и после моего возвращения из Таиланда всего за пять дней до старта в Якутии дал мне тренировку-марафон в Подмосковье. То есть перед самым вылетом на ультрамарафон мне пришлось 42 километра скользить, утопать в снегу. Поэтому на старт Оймякона и вышел уставшим. Зато функционалка у меня была хорошая, как и психологическая, и техническая подготовка.
— Монастырский не обиделся, что сменили тренера?
— Нет, у меня с Михаилом Исааковичем дружеские отношения, он реально крутой. Футбол любит, кстати, и разбирается в нем. Поздравил меня после Оймякона, сказал, что всегда ждет назад. Объяснил: «Алексей, если вы хотите улучшить себя по скорости, у вас осталось несколько лет. А ультра вы всегда сможете сделать дальше. Выносливость только нарабатывается с годами, а скорость уходит. Поэтому, если хотите пробежать марафон за 2.45 или 2.40, возвращайтесь, и мы с вами поработаем. Придется много работать, но, возможно, вы еще способны улучшить себя». И я подумал — может, мне действительно вернуться к эякуляции? Хватит фрикций, ха-ха!
Оймякон дал мне очень большие эмоции. И они бурлили во мне еще несколько дней — до тех пор, пока я не очухался и не встретился с Головиным, чтобы обсудить дальнейшие планы и подготовку к «Ночи Москвы» 31 января (в итоге Смертин ее бежать не стал — решил поберечь заживающий палец. - Прим. «СЭ»). Ее проводят те же организаторы, что и суточный бег. Шесть часов по кругу ночью в манеже в Крылатском. Для «суточников» это некий контрольный забег, где они проверяют многие аспекты подготовки — в частности питание, как оно переваривается желудком. Потому что есть выражение: «Марафон бегут ногами, ультрамарафон — головой, а суточный бег — желудком».
— Почему?
— Для спортсменов готовится специальное питание, чистые углеводы, и ты должен потреблять их очень много, иначе встанешь на трассе. 24 часа без остановки — это все-таки очень много. А у меня к тому же есть конкретная цель. Суточный бег — это единственная дисциплина, в которой у меня есть шанс выполнить норматив мастера спорта. Это 240 км. Кандидат в мастера — 220.
Дистанцию в сто километров я уже не пробегу так быстро, как требуется для мастера спорта, не говоря уже о марафоне. Но в моем возрасте и с моей наработанной выносливостью и головой с нормативом суточного бега справиться, считаю, реально. Знаю это потому, что 26 часов подряд играл в футбол и представляю, как держать тело под нагрузкой такое время.
К тому же эта амбиция подкрепляется подготовкой и уверенностью тренера во мне. Я и подумал — почему бы не попробовать? Суточный бег будет 1 мая, на стадионе, если не ошибаюсь, в Измайлове. Представляешь, в мой день рождения. Стартую в 10 утра — время, когда я родился. Правда, по барнаульскому времени, а старт — по московскому. А заканчиваю в 10 утра на следующий день.
— Прошу прощения за физиологический вопрос — а как во время такого забега спортсмены ходят в туалет? Особенно если по серьезным делам?
— Продукты, которые мы едим на трассе, готовятся специально, содержат в себе максимальное количество углеводов и не перерабатываются в...
— В то, что писатель Владимир Войнович назвал «вторичным продуктом».
— Да. Крайне редко кто ходит во время забегов по большой нужде. Но, если что, у каждого бегуна есть группа поддержки — мне, например, будут помогать четыре человека. Двое — мой сын и его приятель — с 10 утра до 10 вечера 1 мая, еще двое — Саша, с которым мы бегаем марафоны, и Владимир, с которым были в Сахаре, — с 10 вечера до 10 утра 2 мая. Эти люди готовят тебе еду, кормят-поят на дистанции, когда бежишь по кругу. Если захотел в туалет, кричишь: «Саш, займи очередь!» Твой «саппорт» занимает очередь в одну из установленных там кабинок, зная, что ты на следующем круге свернешь и пойдешь в туалет.
Насчет малой нужды — я на марафонах вообще не останавливаюсь, даже не замедляюсь. Спортсмены, которые бегут на результат, как правило, не тормозят. Только если приспичило по-большому — но у меня такого не было на марафонах ни разу. Мой желудочно-кишечный тракт так работает, что я проснулся, воду попил, опорожнился — и бегу с пустым кишечником. У кого такое случается, и марафон проходит по городу — забегают в кафе. А если по стадиону — в кабинку.
— Исчерпывающе. А что твоя семья по поводу ультрамарафонов думает?
— Маму я полностью во все не посвящаю, использую эвфемизмы. Про Сахару она как-то узнала — пришлось поставить в курс дела потихонечку, через жену. А про Якутию она знала только, что у меня экспедиция и там будут футбольные мероприятия. Потом уже невзначай бросаю: «Ну и заодно пробежал там». Зачем волновать немолодого человека? Но по факту уже все рассказал, конечно. Кто-то ей сказал, что у нее рука сильная, энергию передает, — и она мне больной палец сейчас греет. И отец у меня так делал.
— Действительно чувствуешь, что это помогает?
— Главное — верить, и я верю. Потому что вижу эту безграничную материнскую любовь. Ей сказали, что она и на расстоянии, по фотографии, может передавать энергию и лечить. Тут уж не знаю. Но фото у нее есть, и, если она думает, что это так, — пусть так и будет. Главное, повторяю, — меня греет ее любовь.
Карпин в РФС сказал: «Ну он, блин, сумасшедший». Я согласился, но ответил: «Тогда Луис Энрике — тоже»
— Жозе Моуринью, игроки того «Челси» тебе пишут, знают про твои забеги?
— Общаюсь со многими, причем, что удивительно, из «Челси» больше, чем из «Бордо» — оттуда поддерживаю связь только с Педро Паулетой, с которым виделись на Кубке легенд. А из «Челси» — и с ирландцем Дэмьеном Даффом, и с исландцем Эйдуром Гудьонссеном, и с моим конкурентом по позиции Клодом Макелеле, с которым мы и в команде были друзьями. С Вильямом Галласом, живущим сейчас в Будапеште, с Пауло Феррейрой. На программе УЕФА учились вместе с Дидье Дрогба.
Вспоминаю случай. Приезжал на конгресс ФИФА в Париж, где были также из того «Челси» Моуринью, Дрогба и Жереми Нжитап — тоже мой корешок, но после карьеры поднабрал немножко. Мне нужно было пробежать, и под конец конгресса я ушел пораньше, чтобы потренироваться и успеть на званый ужин.
Уехал в гостиницу, переоделся в спортивную одежду, спускаюсь — а там у лифта на первом этаже как раз стоят Моуринью, Дрогба и Жереми. Они, конечно, знали о моем увлечении, Жозе шутил, что я всегда бегать любил. А здесь показывает на меня и бьет по животу Жереми: «Вот, смотри!» С Дрогба мы на учебе все это обсуждали, он говорил: «Бежать я готов, умею — но с мячом. Но как ты без мяча бегаешь так долго?» Это нормальный вопрос, мне и Карпин его задавал.
— Тот при каких обстоятельствах?
— В РФС каждые две недели планерка. Он бывает редко, но тогда пришел. Зашел разговор о моем беге, Карпин сказал: «Ну он, блин, сумасшедший». Я согласился, но добавил: «Значит, и Луис Энрике — тоже сумасшедший. Ладно я — но вот человек в «Барселоне» не на последних ролях играл, тренером стал хорошим, а марафоны тоже бегает». Такая была у нас словесная перепасовка. Но я привык слышать такое от коллег по футбольному цеху, видеть в них непонимание.
— Партнеры по «Челси» и с Сахарой, и с Оймяконом поздравляли?
— Про Сахару все знали и поздравляли. Про Оймякон — меньше, поскольку это скорее внутренняя российская история. Дафф, помню, прислал мне список из семи марафонов на семи континентах за семь дней и сказал: «Вот когда пробежишь их все — тогда я пробегу свой первый марафон!» Подначиваю его: «Ну когда уже? Ты же так любил бегать!»
Вот с кем очень хотел бы увидеться — это с Арьеном Роббеном, поспрашивать его, как он пришел к марафонам. Он же действовал на поле на коротких спринтах, а сейчас уже второй марафон выбежал из трех часов. Так-то довольно много футболистов марафоны бегают — и Недвед, и даже ван дер Сар. Из наших — Артем Ребров. Но из трех часов выбежали только три человека, которые превосходят меня в футбольном плане, — Луис Энрике, Роббен и Рауль.
Моуринью хотел меня оставить. Но я пошел к Абрамовичу, чтобы отпустили. Наверное, зря
— В 1999 году ты мне рассказывал в интервью, что отец в Барнауле в детстве заставлял тебя бегать на девятый этаж наперегонки с лифтом. Ты должен был добежать быстрее, чем он доедет. Мне видится тут взаимосвязь с твоим нынешним бегом.
— И я ее вижу. Более того, я любил это делать. Хотя с учетом того, что мы с ним еще тренировались на площадке и возвращались домой после нагрузки, это было тяжело. Причем лифт ехал только до восьмого этажа, а я должен был добежать до девятого раньше, чем он доедет. Когда открывались двери, отец выбегал и сразу смотрел, там я или нет. И мне это нравилось, поскольку имело игровую форму, несло в себе соперничество. Я конкурировал с лифтом — и у меня находилась мотивация бежать, несмотря на усталость. То есть это было, считаю, в плюс.
— Ты всегда выигрывал?
— В основном.
— Как он наказывал, если ты проигрывал?
— Помню наказание за другое. Он видел, когда я боялся получить мяч в сложной ситуации, где ощущал риск ошибки. И, соответственно, не открывался в эти зоны — не из-за того, что не умею, а из-за того, что боюсь. Тогда он брал мячи, ставил их напротив и начинал бить ими в меня — на уровне то паха, то колена, то ключицы. И я должен был эти мячи принять и укротить. Более того, сразу же развернуться и сыграть на атаку, на обострение. У меня не получалось, я был маленький, злился, плакал, а он говорил: «Помимо того что ты мало получаешь мяч в игре, так еще и боишься его получить. Поэтому радуйся и будь благодарен. Все, что летит в тебя, все твое».
Спустя годы я понял весь смысл этой фразы и возвеличил ее до некой стоической. «Все, что летит в тебя, — все твое». Я даже запатентовал ее и использую в Сколково. Радуйся всему, что бы с тобой ни происходило. Радуйся и люби. Как в латыни — amora fati, люби собственную судьбу. Благодарен отцу за ту форму наказания, потому что это выражение и сейчас со мной.
— Отец относился к тебе иначе, чем к старшему брату?
— На брате он экспериментировал, так что ему досталось даже побольше. Но и со мной не сюсюкался. И выработал во мне системность. Захотеть что-либо раз и навсегда не дано никому. Одно меняется противоположным, особенно в детстве. Вообще ты любишь футбол, но сегодня тебе не хочется играть, нога саднит. Или хочется в компьютер порубиться, с ребятами в прятки...
А я каждый день шел на футбольное поле. И этот паттерн он выработал во мне через удары мячом со всей силы, через сбегание с завода, со своего производства, чтобы со мной заниматься. И это умение перетерпеть выработалось в навык, который я сейчас использую. Во многом благодаря этому мы с братом, несмотря на наши среднестатистические генетические данные, вышли на хороший уровень и продержались на нем.
— О чем ты думал, когда отца не стало? Был бы у тебя хоть один шанс превратиться в себя нынешнего, если бы не он и не то, что он тогда заставлял тебя делать?
— Ни шанса. Чем старше становлюсь, тем лучше понимаю, что он заложил основу, принципы: системность, несгибаемость, требования к себе, а не к другим. Я же на ребят, с которыми гонял мяч во дворе, злился, кричал, что они плохо играют в футбол. Он это услышал и говорит о Шурике, моем соседе по девятому этажу: «Пусть он спрашивает у себя самого, а ты спроси с себя!» Папа с детства заставлял меня быть недовольным собой. И это убирало соблазн разделить ответственность с другими.
Футбол, как и жизнь, состоит из ошибок, даже если речь о самом успешном матче. Ошибка — это нормально, и отец мне это внушал. Требовал, чтобы я брал инициативу на себя и принимал необходимое решение, даже если оно рискованное. И если при этом ошибался — то это не ошибка, а попытка. А ошибка — это когда ты не воспользовался предоставленной возможностью, не отдал вот в этот «коридор» пас, который мог вывести партнера один на один и решить исход встречи. Ты же отдал поперек и вроде как не ошибся, мяч сохранил. Но это и есть ошибка в глобальном смысле!
— Удалось ему навсегда выбить из вас вот этот страх ошибиться?
— Нет, и я это прочувствовал в «Челси». Я же перестал делать продольные передачи на Дрогба, потому что мы выигрывали матч за матчем. Партнеры начали в моих глазах расти, превращаться в суперзвезд. А у меня стал развиваться синдром самозванца, и я принялся осторожничать. Чтобы не ошибиться, начал отдавать поперек. Это был как раз тот страх, который тяжело обслуживать.
А страх перед тренером у меня был всегда — я боялся отца, Павла Яковенко в «Уралане», Моуринью. Даже сейчас тренера по суточному бегу тоже побаиваюсь с его требованиями и нагрузками. Страх сопровождал меня всю жизнь. Другое дело, как ты с ним борешься. В целом я научился. Но не в том случае.
— А Моуринью пытался убрать у тебя страх сделать продольную передачу?
— Он и убрал. Меня — на скамейку запасных. Моуринью — не сентиментальный человек, заточенный на развитие, а «достигатор», и на этом уровне таких большинство. И ему было кем достигать. А я никогда не видел разницы между «Зарей» из Ленинск-Кузнецкого, «Челси» и сборной — мне всегда хотелось играть, и я в каждой своей команде играл. А здесь у него обойма из 25 высококлассных футболистов, четыре турнира. Поэтому принцип ротации, и вначале все было нормально.
У Жозе был хребет — Чех, Терри, Лэмпард. Даже не Дрогба — в первое время играли в одного нападающего, и это был Гудьонссон. Остальные ротировались. И поначалу я отдавал острые передачи, а потом перестал. Помню, еще Дрогба на поле говорит мне по-французски: «Алексей, почему ты не даешь мне этот мяч? Раньше-то давал!» Я вслух ничего не отвечаю, а мысленно говорю: «Дидье, да ссу я, ссу!» Эти люди стали для меня превращаться в гигантов, а я остался для себя парнем из Барнаула.
Мне не хватило игровой наглости Андрея Аршавина. Вот кто, куда бы ни приехал, всегда был уверен в своих силах. Думаю, это врожденное. Я его спрашивал, он говорил: «Всегда, с детства чувствовал себя лидером». Я же лидерские качества в себе вырабатывал. По капле, через маленькие успехи и преодоления.
— Если бы ты тогда знал о жизни столько, сколько сейчас, тебе бы это помогло добиться большего в «Челси»? Или имелся потолок, выше которого прыгнуть было нереально?
— А я в начале сезона реально играл в составе, бежал в атаку, выполнял все функции, которые от меня требовались как от игрока команды — будущего чемпиона. Никто нам это чемпионство, конечно, не гарантировал, тем более когда есть «Арсенал», годом ранее не проигравший ни одного матча, «МЮ» Алекса Фергюсона. Но от игры к игре это чувствовалось все больше.
Мое сегодняшнее состояние, возможно, помогло бы мне оставаться тем, кем я стартовал в сезоне-2004/05. Без этого лишнего самоанализа, самоедства. Подспудно понимал, что занимаюсь не тем, но ничего не мог с собой поделать. Это начало сказываться на сне, потому что я пробуждался уже в районе четырех-пяти утра и говорил себе: «Так, сейчас на тренировку. Дай-ка я заглажу эту боязнь ошибки в игре работоспособностью там». Я там пахал как никто. Но в игре этот комплекс не давал возможности в дальнейшем делать ту самую продольную передачу, которая в случае неудачи считалась бы не ошибкой, а попыткой. Может, мне нужен был какой-то психолог. Но факт, что я не справился. Не справился именно сам.
Можно же было в «Челси» и остаться — Моуринью оставлял меня. Но я пошел к Абрамовичу, чтобы меня отпустили. Поскольку играл мало, мне стало тяжело даже вне футбольного поля. Как индикатор — полночи, которые я не спал, засыпая уже только ближе к утру. И как представил, что следующий сезон будет еще тяжелее — тут-то я хоть вначале играл...
В принципе это неплохая амбиция — быть игроком стартового состава. Я им всегда и был — включая сборную, где у меня все 55 матчей с первых минут. Но «Челси» — это другая история, что надо было понимать. Моуринью убеждал: «Ты все равно будешь играть, у тебя будет практика. У нас четыре турнира!» Но я уперся: хочу играть от матча к матчу. И ушел. Может, и зря. Так бы второй раз стал чемпионом. Но как бы чувствовал себя после второго титула? Может, провел бы не 16 игр, как в первом сезоне, а 13. А может, 20. Но в тот момент мне показалось, что правильнее уйти, чтобы получать постоянную практику и быть более значимым для команды.
В детстве не любил отца, воспринимал как тренера. Но в 17, попав в основу барнаульского «Динамо», понял, что это все благодаря ему
— Откуда у отца, простого рабочего человека, возникло такое ощущение и понимание футбола, что он воспитал двух сыновей — профессионалов высокого уровня?
— На мой взгляд, он был футбольным богом помазанный. Спроси того же Сашу Ерохина, которого папа шлифовал. Он жил неподалеку от нас, мой отец его увидел и стал им заниматься. Как и Артемом Карпукасом из «Локомотива». Папа разглядел его и тоже начал работать с ним индивидуально.
Он делил всех игравших в футбол на две категории — «козлов бездарных», которых, по его версии, 90 процентов, и «светлых головушек». Говорил о себе: «Я — козел бездарный, а они (показывал на нас с братом) — светлые головушки, поэтому из них и могут получиться хорошие футболисты». И доказал свою способность делать это не только на родных сыновьях, но и на Ерохине с Карпукасом. Понятно, что они были в команде, у них там был тренер. Но какие-то основы — как брать инициативу на себя, когда обыгрывать, как принимать решения до приема мяча — это все исходило от отца. Упражнения он придумывал из головы. И все работало!
Не скажу, что он заложил во мне любовь к футболу. Она и так была. Наоборот, через все эти требования и пинки он мог ее отбить, травмировать нас психологически. Не представляешь, как бы мы его костерили, если бы не стали футболистами. Но мы стали. И потом в ноги ему кланялись. При этом мне не хотелось такого же отношения сына ко мне, какое у меня и у брата было к отцу, когда мы были детьми. Потому что мы его не любили. Совсем.
— Даже так?
— Потому что он был для нас не папой, а тренером. За стенкой спал прежде всего тренер. Мое отношение изменилось, когда я в 17 лет в первый раз вышел в основе барнаульского «Динамо». Для меня было заветной мечтой играть за эту команду — какой там «Локомотив», «Бордо», «Челси», какая сборная! Просто первая команда своего города — и все. И, как только я стал профессиональным футболистом, изменилась вся моя жизнь. Я по-другому себя почувствовал и понял, что вклад отца был не напрасным.
— Его не стало скоропостижно?
— Там случилась удивительная история. Он в какой-то момент стал тренером в школе, но занимался не с командой, а с некоторыми детьми индивидуально. Потом мама мне сказала, что в какой-то момент он к этому охладел. И через несколько месяцев с ним случился инсульт на кухне. Он упал, ослеп, его частично парализовало. Мама за ним несколько месяцев ухаживала, но он ничего не видел и просто существовал. А потом второй инсульт его добил. Ему было 76. И то, что он охладел к делу, которым увлекался всю жизнь, с его болезнью и уходом я связываю.
В этом году исполнится десять лет турниру памяти Геннадия Ивановича Смертина в Барнауле. Для меня организовать его было важно. Сначала — региональный, потом превратился даже в международный. В прошлом году впервые было 16 команд — и Казахстан, и Узбекистан, и Азербайджан. До этого — китайцы, японцы, корейцы. «Динамо» (Москва) со своими филиалами, «Локомотив»...
— Барнаул далеко от Москвы, население — 600 тысяч, команд топ-дивизионов нет, но и футболисты растут классные, и хоккеисты — в НХЛ на заметных ролях Андрей Свечников, Кирилл Марченко. Не знаком с ними?
— Нет. А по поводу футбола мой друг Серега Кормильцев с его неповторимым чувством юмора когда-то сказал гениальную фразу: у нас настолько сильный футбольный город, что на остановке подбей мяч вверх — и любая бабушка его укротит. И не просто укротит, а тем же касанием уйдет в сторону! У нас все играют в футбол!
— Как сейчас дела у брата? Чем он занимается и почему ты именно ему посвятил забег в Оймяконе?
— Женя работает главным тренером старшего возраста в академии московского «Динамо», выиграл чемпионат России. Был даже директором «Химок», но понял, что он все же тренер. Классно найти свое призвание, чувствовать, что тебе нравится. У меня никогда не было порыва стать тренером, и я не жалею, что этого со мной не произошло. А у брата — иначе, и вот тут мы не совпали.
Хотя в детстве он был для меня путеводной звездой. Мы спали друг от друга на расстоянии вытянутой руки, пока его не пригласили в московское «Динамо». Его можно ущипнуть ночью — а это человек, который уже играет за основу «Динамо» (Барнаул), тогда как я только за мячами бегаю, когда бьют выше ворот на разминке! Я ему за все благодарен. И у него 17 января, как раз в день моего забега в Оймяконе, был день рождения. Кому же я еще мог его посвятить? А 1 мая, в мой день рождения, у меня суточный бег. Его, получается, я посвящу себе, ха-ха.
— Как брат относится к твоим марафонам?
— Все, кто меня окружает, относятся не то что с полным пониманием, но с ощущением: «Главное, чтобы тебе нравилось, но не сильно вредило здоровью». А опыт и время подсказывают, что здоровью это не вредит. Спина не болит, суставы тоже. Поэтому родные, убедившись, что урон я себе не наношу — по крайней мере, сейчас, — смирились. Перечить мне никто не может, ни один человек не способен заставить меня с этим закончить. И жена тоже, она понимает: это бесполезно.
— Она не пыталась в какой-то момент, когда все только начиналось, лечь поперек порога и сказать: «Только через мой труп»?
— Нет, никогда. Когда я полетел играть за «Бордо», куда меня пригласили из «Локомотива», Лариса готовилась к поступлению в МАРХИ, была этим увлечена — но все забросила и полетела со мной, за что ей благодарен. Потом она добрала обучение в области дизайна, когда я уже закончил с футболом. А тогда не встала в позу, не сказала: ты там живи, а я здесь, у меня учеба. У нас всегда была солидарность. Тридцать лет вместе! Понимаем друг друга с полуслова, ничего даже говорить не нужно — по жестам и мимике вижу, как она к чему-то относится. В данном случае — главное, чтобы был здоров.
— В 2005 году мы с тобой делали интервью в лондонском Гайд-парке, и мимо нас на велосипеде гонялся мимо твой сын Владик. Ты еще рассказывал, что у него твои гены: упал с велика, что-то сильно разбил, но уже на следующий день опять поехал. Как у него все сложилось? И не пытался ли он присоединиться к твоим забегам?
— Я его пару раз притащил на «десятку», он бегал ее без подготовки, а я тогда как раз готовился к марафону. Говорю ему: «Мы побежим темпом, с которым я побегу марафон». Он молодец, не сдался, хоть ему и было тяжело, и он сильно устал. Сын финишировал, а я ему говорю: «Представляешь, мне сейчас еще 32 бежать».
Бег не для него. Влад со своей футбольной базой играет в футволей — пляжный волейбол, на песке, только ногами и всеми другими частями тела, кроме рук. Пара на пару. Он один из лучших игроков в нашей стране, хотя официально в России футволей еще как вид спорта не утвержден. А работает он тоже в РФС, только в другом департаменте. Иногда мы там с ним видимся, но по делам не соприкасаемся. Вроде как и связан с футболом, но на напрямую, как я. Ему 27, женился в прошлом году.
26 часов подряд играть в футбол невыносимо. Под утро голову хотелось отвинтить и выбросить
— Склонен ли ты был до марафонов к более традиционному экстриму? Парашют, глубинные погружения, горные лыжи, еще что-то?
— Все попробовал — затяжной прыжок в тандеме, например. После того как закончил с футболом, попытался на лыжах кататься, скорость понравилась — но быстро разлюбил. Люблю мотоцикл, езжу на нем, у меня «харлей». Но он небыстрый, поэтому, так сказать, респектабельно, не гоняю. И только в хорошую теплую погоду. Так что это экстримом назвать нельзя.
— В альпинизм не тянуло? По заветам Высоцкого, что лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал?
— Тянет именно вбегать в них. Я попробовал себя в так называемом скайране, в Златоусте Челябинской области. Там есть гора Таганай, и я забегал туда 15 километров вверх, 15 — вниз. Иногда по необходимости переходил на шаг, как и в Сахаре, но большую часть все-таки бежал. Мне нравится, когда большая часть пути соткана из бега, остальное — сопутствующее. А горы как горы, альпинизм в чистом виде — это долго. Я понял, что многодневки — не для меня. И в ту же Сахару больше не хочу.
— А триатлон не пробовали?
— Сделал бы, думаю, Iron Man, подготовившись, без особых проблем. Но не иду туда по той причине, что боюсь воды. Уважаю эту стихию, но не люблю ее. Во время отдыха на море бывают дни, когда даже не хожу купаться. А триатлон без воды ну никак. Велик люблю. Вот если бы был дуатлон — развился бы в эту сторону. Но пока мне хватает бега, стоят цели на несколько лет вперед. А против своей воли не хочу идти, потому что никогда не шел.
— Нет ли желания или возможности в какой-то категории попасть в Книгу рекордов Гиннесса?
— А я уже попал. По крайней мере, это рекорд мира — хотя не знаю, занесен ли он именно туда. Мы 26 часов беспрерывно играли в футбол, и там были представители Книги рекордов России. И в мире таких девиантов, насколько знаю, не было. Меня в эту историю втянул мой зам по социалке в РФС, выпускник школы «Локомотива», не ставший профессиональным футболистом, зато ставший ультрамарафонцем.
— И как?
— Невыносимо. Пока не попробуешь — не поймешь. На 12-й час передачу обычную не можешь сделать, не то что удар по воротам. Потому что молочной кислоты столько скопилось... Но даже это фигня по сравнению с головой. Под утро уже хочется ее отвинтить и выбросить. А все потому, что в отличие от бега, где ты можешь не воспалять мозг, тут нереально ни на секунду его отключить. Ты в любом случае в игре, то есть думаешь, что сделать. Все 26 часов. И это чудовищно. Наверное, неделю после этого отходил.
— Дольше, чем от того же Оймякона?
— От Оймякона — гораздо проще. Я просто не спал в ночь после него, мы 16 часов ехали обратно в Якутск. Прилетел в Москву, выспался, поел. Два дня мне оказалось достаточно для того, чтобы на третий уже встать на дорожку. Я сейчас настолько хорошо готов, что во время забега пульс был не запредельный. Вот когда бежишь марафон на результат — организм страдает больше и восстанавливаться нужно подольше. Но тоже — день-два глубокого сна и достаточно. Это усталость, но не изнурение.
— У тебя вообще есть инстинкт самосохранения?
— Наверное, он есть, но не сильно развит. В меньшей степени, чем у кого-либо. Иначе я бы не занимался тем же футболом и не играл бы в него так самоотверженно. Потому что, когда идешь встык, если будешь бояться травмы, обязательно сломаешься. Поэтому у меня с самого детства не было этого инстинкта, а теперь и подавно. С моим отношением к телу как к инструменту.
Понятно, что я не побегу в трусах при минус 40. И не приму участие в таком забеге без подготовки. Это же не стихийное решение — в нем участвовать, а планомерный подход, психологическая и функциональная подготовка к тому или иному забегу. Это не как я с места взял и пробежал первый марафон. Добежал — но понял, что больше так делать не буду.
— А как было с первым марафоном?
— В 2013 году был создан Московский марафон. Его организовал Дима Тарасов, полный тезка футболиста. Мы с ним играли в Лужниках, собирались с ребятами, но к футболу он имел косвенное отношение. И он попросил меня стать послом марафона. Бежать не предлагал — может, слово какое-то вступительное сказать.
А я подумал: «А что мне быть послом, когда могу и пробежать?» И вызвался сделать это без какой-либо подготовки, на футбольном прошлом. Пробежал. С результатом 3 часа 48 минут. Причем финишировали мы на Большой спортивной арене «Лужников», где я столько раз играл за сборную — это тоже привлекло, подумал, что символично. Но в конце дистанции, когда мне не хватило «набеганности», марафон превратился в сущий ад. Я кое-как добежал и спускался по лестнице, помню, задом, потому что передом не мог — так болели передние мышцы бедер.
— Какой была первая реакция?
— Сказал, что больше никогда не побегу. Позже прочитал, что то же самое было и у Роббена. А второй он уже выбежал из трех часов. Я — третий. Потом цель разрослась до шестерки «мейджоров» — Чикаго, Берлин, Лондон, Токио, Нью-Йорк, Бостон. В период с 2014 по 2019 год я ее выполнил. Так и втянулся.
— Как проводишь вечер и ночь накануне главных забегов? Спокойно ли спишь? Насколько нервничаешь?
— Перед играми больше нервничал. Накануне «мейджоров», как правило, выпивал один-два бокала вина на pasta party, как принято у марафонцев, и засыпал как младенец. Просыпался, бежал. Сейчас в принципе употребляю мало алкоголя, а накануне забега — точно нет. Ложусь вовремя, засыпаю нормально, крепко сплю. У меня сейчас такая база, что дает возможность пробежать спокойно. Потому и никакого нервяка нет. Это уже опыт.
Когда спел Сюткина, первым в меня бросил тряпочную салфетку, скрутив ее в узел, Джон Терри
— У тебя от забега к забегу одна и та же музыка в наушниках или к каждому готовишь отдельный плейлист?
— Раньше формировал, когда бегал без телефона, с маленькими «айподами». В основном из медитативной музыки. Несколько «мейджоров» пробежал под Yello — это два известных чудика из Швейцарии. К Сахаре, тем более что это многодневка, готовился с музыкальной точки зрения особенно тщательно, и там очень здорово мне заходил «Сплин». Почему-то Александр Васильев в пустыне звучал чрезвычайно органично! А так это в основном рандомно. Не нравится композиция — переключил.
Я не постоянно слушаю музыку в забегах, дифференцирую. В марафоне первую десятку прислушиваюсь к организму. На второй десятке уже включаю музыку, но в какой-то момент могу выключить. То есть без музыки могу бежать. Рок меня во время бега часто подавляет, предпочитаю что-то полегче. А в конце, как правило, Chemical Brothers.
— По-моему, ты мне когда-то говорил, что Моуринью плохо отнесся, когда ты в раздевалке включил Metallica.
— По-моему, это было в «Фулхэме». А игроки «Челси» плохо отнеслись, когда я спел Валерия Сюткина, стоя на стуле. «Ты с высоты красоты своей меня не замечаешь». Вот дурак! Насколько же нужно быть дураком, чтобы петь слащавую попсу на иностранном языке, зная, что тебя никто не поймет. Уж лучше бы тогда спел Башлачева «Время колокольчиков»:
Долго шли зноем и морозами,
Все снесли и остались вольными,
Жрали снег с кашею березовой
И росли вровень с колокольнями.
В ней темп, энергетика, которую все равно бы почувствовали, даже не понимая слов. А я — Сюткина. Это была глупость. Первым, кто в меня кинул тряпочную салфетку, лежавшую на столе, скрутив ее в узел, чтоб летела лучше, был Джон Терри. А за ним и другие. И правильно сделали. Я спел как слюнтяй!
— Зато бежишь теперь так, что любой игрок «Челси» — ну, может, кроме Роббена — позавидует. Какой из шести топ-марафонов стал для тебя лучшим, а какой — худшим?
— Всегда говорю: «Лучший марафон — тот, к которому ты лучше всего подготовился». Тут зависимость четкая, прямая. Самым тяжелым из этих марафонов из-за холмистой трассы считается Бостон — а он у меня был шестым, завершающим. И я к нему очень хорошо подготовился, потому что тогда как раз познакомился с тренером Монастырским. И по результату он получился лучшим из шести, я поставил личник (личный рекорд. - Прим. «СЭ»), хотя не рассчитывал на это.
А годом ранее бежал Нью-Йорк — просто чтобы «собрать шестеренку». И так ухайдокался в этом Центральном парке, когда вбежал туда перед финишем уже «на ободах»! И этот марафон мне совсем не понравился, потому что я был к нему плохо готов. И главным для меня было просто добежать.
В Токио попал благодаря... «Челси». Туда тяжело зарегистрироваться, сложнее, чем на все остальные марафоны. У меня есть товарищ, который общается со всеми их директорами. На пять [марафонов] присылали слот как известному человеку, и отношение хорошее было. В Раменском на базе «Сатурна» когда-то занималась академия «Челси», и тренеры команды приехали с ребятами играть. Технический спонсор у клуба из Японии, его представитель там был. Меня попросили поучаствовать, я всегда рад. После игры этот японец говорит: «Алексей, у вас машина есть?» — «Да». — «Давайте мы вам тогда шины дадим». — «Нет, шины не надо. Вы же из Японии — сделайте мне слот на марафон, пожалуйста, а то никак не могу зарегистрироваться». Это было где-то в сентябре, а марафон — в феврале, времени по нашим меркам совсем мало. И что думаешь? Через неделю приходит слот. Они купили его на благотворительном аукционе и подарили мне.
Но самый памятный — Берлин, поскольку там я впервые выбежал из трех часов. И это была такая эйфория, такая гордость за сделанное! После финиша не увидел никого из своих, думаю: дай-ка сам тогда до отеля дойду. Шел через парк, никого рядом не было, я получил возможность побыть с собой. И я расплакался. Вот представляешь, просто шел и от счастья плакал — на фоне усталости проявилась сентиментальность.
— Ничего себе. А после футбола когда-нибудь плакал?
— Нет. Даже после победы над Францией. Хотя, может, знаешь, когда я в 1992 году в 17 лет забил за барнаульское «Динамо» в своем первом сезоне победный гол читинскому «Локомотиву» и мы выиграли 1:0, что-то такое у меня и было. Наконец-то я играю — более того, могу приносить победу команде! Но больше точно не случалось.
— Был ли у тебя хоть один марафон, когда ты думал, что можешь не добежать, силы заканчиваются?
— Без ложной скромности скажу, что нет. Может, я просто соткан так — но у меня никогда даже не возникало мысли, что не то что сойду с дистанции, но могу перейти на шаг. На трусцу еще может. На шаг — никогда. Это внутренняя установка — если, конечно, у тебя вдруг не случилась какая-то существенная травма. Более того, обычно вторая половина марафона получается у меня лучше первой. Но бывало, что и промахивался с функционалкой — в Лондоне, допустим, темп задрал, а не готов. Но все равно добежал.
— Вы сейчас не участвуете в соревнованиях под эгидой ФИФА, МОК, ВАДА и т. д. и вправе принимать что хотите. Используете ли в марафонах и ультрамарафонах фармакологию? И если да, то разрешенную ли?
— Допинг мне совершенно не нужен. Во-первых, моя цель — укреплять здоровье, а не разрушать его. Во-вторых, я ни с кем на дистанции не соревнуюсь. В-третьих, собираюсь участвовать в чемпионате России по марафонскому бегу в своей возрастной категории от своего субъекта Федерации — Алтайского края, и, возможно, там будет проверка на допинг как у профессионального легкоатлета. А пью я абсолютно стандартные БАДы — «Омега» и прочие незаменимые кислоты, которые употребляют все легкоатлеты-любители.
Этих добавок несравнимо меньше, чем таблеток при «витаминизации» у Павла Яковенко в «Уралане» — наш тренер употреблял этот термин. Были и уколы. Он объяснил это тем, что у нас большие нагрузки и к этому нужно быть готовым. Я понял и не задавал вопросов, что мы употребляем. Не знаю этого до сих пор. Но никаких аномальных ощущений в организме не припомню.
Если в 70 лет буду способен передвигать ногами и бежать хотя бы трусцой — марафон точно пробегу!
— Ты рассказывал, что перестал пить вино из-за подготовки к забегам. Совсем или только в конкретные моменты? И вообще, как бы ты оценил динамику своих отношений с алкоголем в течение лет? В 1999-м, помню, когда у тебя был топовый сезон в «Локомотиве», ты говорил мне, что вообще не употребляешь.
— Так и было. Потом, в «Бордо», произошло знакомство с вином, затем я им увлекся. А изменил ситуацию ковид, после которого я потерял осязание и долго не чувствовал вкуса — ни вина, ни остального. И вино начал оценивать не с точки зрения вкуса и сопровождения к еде, которую я тоже не чувствовал, а своего состояния. В какой-то момент мне понравилось состояние опьянения — через алкоголь я залезал в закрома своей души, испытывал эйфорию. Начал выпивать регулярно, и дозы увеличились.
Но в какой-то момент ощутил сосудистые проблемы — голова на следующий день оказывалась словно в тисках. После ковида я потерял какую-то резистентность к алкоголю, его восприятие стало гораздо хуже. И понял, что это те страстишки, к которым можно быстро привыкнуть, тем более на фоне увеличивающихся нагрузок. И прекратил. Теперь выпиваю редко и совсем немного.
— Тяжело ковид перенес?
— На ногах. Более того, тренировался на дорожке в своем доме. Бегал, и все было нормально. Единственное, по чему ударило, — запахи и вкус. Это долго возвращалось.
— Сохранилась ли твоя винная коллекция? И не общался ли по этому поводу с другими ценителями, например Игорем Ларионовым?
— С Игорем общались, и я пробовал его вина. Сейчас знакомлюсь с российскими винами, мне подарили их линейку на пробу. И если что-то выпиваю, то их. Приятно удивлен. Одно «Каберне-Совиньон» просто восхитило. А весь свой винный погреб я выпил, он пуст.
— Проходишь ли после ультрамарафонов какой-то углубленный медосмотр, чтобы понять, не ударили ли они по здоровью?
— Нет. Два раза в год сдаю общий и биохимический анализ крови, чтобы узнать, нет ли существенных изменений. Перед Сахарой тем, кому за сорок, требовалась кардиограмма под нагрузкой — я бежал, узнавал свой анаэробный порог, максимальное потребление кислорода, так называемое МПК. Знаю, что сердце у меня крепкое, что подтвердилось как раз при подготовке к Сахаре.
— Ты еще бежал Байкальский ледовый марафон, который выиграл. Что это было?
— По льду бежали первые 10-15 километров. Зная, что в Бурятии будет снег, готовился к нему и выиграл во многом благодаря специальной подготовке. Жил в Подмосковье и выгонял себя в снег. А мой соперник Ваня Кураев, который асфальтовые марафоны бегает быстрее меня, готовился в манеже.
В Бурятии была колея, но бежишь как по каше, ноги проскальзывают. А справа и слева — наст. Причем настолько коварный, что из пяти шагов на двух проваливаешься и не знаешь, когда они будут. Тело здорово колыхало, но я оказался к этому готов. У меня и обувь там была особая — в обычные кроссовки вкручивал шипы. Но они реально пригодились на стартовом отрезке, когда бежали по льду. А на снегу они не работали.
Я держал темп, а Ваня встал на 35-м километре, в последнем пункте питания, со стаканом. Я пробегаю, а он говорит: «Все, капец. Снег меня достал». Я что-то буркнул в ответ, взял стакан с чаем и дальше побежал. Он — за мной. Тогда у меня возникла эйфория. До того я уже смирился со вторым местом, потому что чувствовал: у меня не хватает сил его догнать. Но тут он просто встал — представляешь, насколько человек был морально выхолощен? А я даже побежал быстрее, оторвавшись от него. Для меня это был важный марафон с точки зрения подготовки и преодоления.
— Они с Оймяконом сравнимы по сложности?
— Оймякон сложнее, потому что холод. Мы заблуждаемся, когда говорим, что в минус 30 в школу не ходили, зато в футбол играли. Якуты мне сказали: «Минус 30 — не минус 40, а минус 40 — не минус 50». С минус 40 начинается гипоксия, нехватка кислорода. Это забирает очень много энергии, к чему нужно быть готовым. Но для ног Байкал был сложнее, потому что из-за наста ты проваливался в сугробы. А в Якутии бежал по накатанной дорожке.
— Можно ли сказать, что это пристрастие к марафонам имеет корни в детстве и ты им закрываешь какой-то детский гештальт?
— Нет. Мне кажется, я закрыл его футболом на две жизни вперед, ха-ха. Просто я спортсмен до мозга костей, и мне нужны какие-то цели и смыслы. Базирующиеся, повторяю, на любви. Поэтому я пришел туда не для того, чтобы закрывать гештальт, а потому, что мне нравится бегать.
— Как ты думаешь, если бы закончил карьеру позже, потратил еще несколько лет на футбол — у тебя это забрало бы ту часть здоровья, которую ты сейчас используешь в беге?
— Только если бы за это время получил какую-то серьезную травму, и это не дало бы возможности нормально двигаться опорно-двигательному аппарату. А сам ресурс организма, увеличение объемов позволяет мне даже до сих пор задаваться вопросом, где лежат его границы. После Сахары я думал, что они одни, а теперь думаю, что будет после суточного бега — уткнусь в какой-то потолок или нет.
— Поставил ли ты себе какой-то возрастной предел?
— Есть один бегун, который рассуждает: не выиграю, мол, в своей категории 50 лет — выиграю в 55, не смогу в 55 — смогу в 60. А уж в 70 точно буду стоять на тумбочке — хотя бы по той причине, что буду бежать марафон единственный в своей категории. Я рассуждаю так же.
— То есть ты можешь спокойно представить себя бегущим марафон в 70?
— Да. Однозначно, спокойно. Но надо сначала дожить до этого возраста. И если буду к этому времени передвигать ногами и, скажем, это позволит мне бежать хотя бы трусцой, — марафон точно добегу. Ну, за пять часов, пять с половиной. Но добегу.
— Есть ли решение в жизни, о котором жалеешь? Которое переиграл бы, будь у тебя еще один шанс?
— Попытался бы зацепиться за «Челси» во втором сезоне. Нужно было осознать правильность принципа ротации в этом клубе. А я руководствовался тем же, чем в других командах. К «Челси» я должен был проявить другой подход.
— Какие следующие цели после суточного забега? И какие более долгосрочные мечты?
— Скорее всего, после суточного бега вернусь к Монастырскому, попробую пробежать марафоны быстрее. В перспективе у меня в 2027 и 2028 годах The Comrades, известный забег в Южной Африке, которому сто лет. Один год бегут вверх, другой — вниз. Поэтому, возможно, буду бежать там два года подряд.
Помимо спорта — развиваться как спикер, становиться интереснее. Мне нравится, когда меня ставят в тупик. Почему люблю выступать в Сколково, в других серьезных компаниях? Потому что передо мной компетентные люди, которые способны вопросами вогнать тебя в неловкое положение. И это делает тебя сильнее. У тебя тоже было немало вопросов, на которые я не мог ответить на автомате, копался в себе, думал, проживал ситуацию — как, например, я выгорел и рано ушел из футбола. Это для меня важно, только так ты растешь.
И наконец, еще одна важнейшая задача — вовлечь в футбол как можно больше людей с инвалидностью. Такова моя, как теперь модно говорить, KPI.
— И последнее. Многие, кто комментирует твои забеги в интернете, задаются вопросом, зачем тебе это надо. Ты очень подробно на все это ответил. Но есть ли одно, ровно одно слово, которым ты можешь все объяснить?
— Любовь.
Смертин — сверхчеловек: пробежал 250 километров по Сахаре! Сделал это намного быстрее Луиса Энрике
Он пошел в «Челси», потому что иначе посчитал бы себя трусом. Чемпиону Англии Алексею Смертину — 50
Смертин покорил еще один ультрамарафон: пробежал 50 км в Оймяконе при температуре минус 42 градуса
Алексей Смертин: «Футбол теперь смотрю под Led Zeppelin. РПЛ — под Оззи Осборна»
Алексей Смертин: «Я никогда не буду бедным»
Скромный герой. 10 лучших матчей Алексея Смертина
Алексей Смертин: «Нам нужно больше таких, как Варди»
Игорь Рабинер, «Спорт-Экспресс»