Ходишь по Патрикам и высматриваешь сына олигарха? Останешься в одиночестве. Писатель Олег Рой расскажет тебе, почему не стоит верить инфлюенсерам и мечтать о принце на белом коне. Как найти счастье, что является самым сложным испытанием для любой пары, что современные мужчины на самом деле ценят в женщинах, и почему внешность — не главное? Узнаешь об этом в новом выпуске проекта «12 вопросов» с писателем Олегом Роем.
Зумеры могут побороть зависимость от TikTok?
Мы никуда от этого не денемся, технологический прогресс нам не даст вести себя по-другому. Сейчас это эра зумеров, это эра тиктокеров, это эра быстрых, таких, знаете, рилсов, с которыми можно быстро, хорошо и легко общаться. Это не значит, что это заменит всю культуру или что это станет на тысячелетия вперед чем-то другим. Искусственный интеллект принесет нам скоро что-то иное. Это будет всегда так. У нас раньше, когда я был маленьким, единственное, что было, — это радиоточка, откуда доносились радиоспектакли. Я помню, что не спал ночами, чтобы послушать Симонова, очередную главу. Мы так жили — это был наш ночной TikTok. Я условно говорю. Или мое одеяло с фонариком, чтобы прочитать Жюля Верна, Вальтера Скотта, Беляева. Это был мой TikTok тогда. Сейчас все немножко по-другому.
Но сказать, что наша молодежь только на это подсажена, нет, ни в коем случае, это неправда. Это модно? Да, конечно, модно. У нас раньше была мода, и если вы помните, это ни для кого не секрет, когда открылся первый «Макдоналдс» на Пушкинской, была мода, стояли тысячами, километровыми очередями, чтобы получить этот пресловутый гамбургер, который сегодня делается в каждой квартире. Но тогда это была мода. Сейчас мода другая. Она пройдет, вот увидите. В этом ничего страшного нет. Главное — научиться этим пользоваться. Наша жизнь, наша современность дала нам этот инструмент. Вот он есть у нас. Но вы умеете этим пользоваться? А я умею этим пользоваться? Значит, мы должны просто взять это в руки и начинать этим пользоваться. Вот и всего лишь.
Вас как мужчину раздражает, что женщины хотят соответствовать одному типажу внешности?
Это с каждым днем, наверное, с каждым годом все сложнее, и иногда ты поражаешься идиотизму, который ты видишь вокруг себя, а другого слова я не подберу. И понимая, что лучшая часть человечества — женщины — так сильно ему подвержена. Какая-то непонятная актриса на красной дорожке, где-то в Каннах, случайно, торопясь на выход на дорожку, забыла застегнуть сумку. Она просто забыла. Она просто вот забыла — и все. И у нее она расстегнута. И что делают, простите, не могу другого слова подобрать, как наши, так и мировые дуры? Они все ходят с расстегнутыми сумками. Ну вот это самый яркий пример. Вы посмотрите, у нее все, у бедной, валится оттуда, но она будет идти с расстегнутой сумкой. И неважно, что она ее купила не в определенных магазинах, а в переходах. Неважно, главное, чтобы она была расстегнута. И так мы во всем: губища, носища и все. И мы становимся не иконами, мы становимся абсолютным клише. Но если они этого не понимают, когда их видят мужчины или другие с расстегнутыми сумками, путешествуя где-то в центре городов, а это не только в Москве, не только в Петербурге, это выглядит смешно. Просто смешно. Но это обыденно для нашей жизни. Раздражает меня это? Нет. Мне это как анекдот, который вокруг меня, и этому просто следует, ну, как-то, знаете, соответствовать, не обращая на это внимания.
Но все время хочется, знаете, подойти и сказать: «Девушка, женщина, бабушка, у вас сумка расстегнута, у вас ведь оттуда выпадет что-нибудь. Ум-то уже точно нет, но, может, какой-то кошелек?»
Как относитесь к рилсам с Патриков?
Послушайте, это ведь такой хайп. А я совершенно недавно, проходя... Я просто живу рядом с Патриками. Не потому, что я так люблю. Я любил Патрики лет 20 тому назад, они были немножко другими, там еще витал дух Булгакова. Я условно сейчас говорю, но там было интересно, там было хорошо. Не было ли там кафешек? Да, были. Не в таком, конечно, количестве, как сегодня, и не все было на продажу так явно выставлено, с ценниками, которые не только озвучены, но еще и нарисованы, и во взглядах кроются.
Но это хайп. И эти вопросы, они очень, знаете, такие поверхностные для того, чтобы просто лайки, просмотры и все остальное. Совершенно недавно, проходя по Патрикам, я увидел человека с камерой, их было двое: мальчик и девочка. Знаете, они же быстро подбегают и начинают быстро задавать вопрос. И они играли в интеллектуальное, условно, шоу, изображая из себя дико грамотных людей, и передо мной они кого-то выставили идиотом. Но на их вопрос я задал один-единственный маленький-маленький вопрос. Я говорю: «Давайте вы ответите вначале на мой, я тут же отвечу на ваш. Река между Россией и Китаем». И все. И интеллектуальное шоу закончилось. Оказывается, оно только там, где он сам знает ответ, который прочитал в «Википедии». Вот и всего лишь. А судьи кто? Те, кто с камерами? Судьи кто? Ради чего и почему они там? Ради обыкновенного хайпа. За этим больше нет ничего. Но периодически попадающие в камеры дуры… Второй раз я использую это слово, потому что я другого найти не могу, да, иначе надо уже быть ближе к медицинской терминологии, да. Но их мотивация — залезть в эту камеру. Их мотивация — отвечать на вопросы и высказывать свое отношение к тем же самым мужчинам.
«Мужчина должен зарабатывать больше трех, двух, пяти миллионов, а иначе я с ним больше никуда, ни за чем». Чистый хайп. Я знаю людей, знаю много семей, где и он, и она работают. А ребенку уже четырнадцать. И ребенок говорит: «Мам, слушай, я тоже пошел подрабатывать, и у меня тоже это интересно получается». Да, он что-то снимает, да, он где-то также бегает с камерой, он какие-то денежки зарабатывает в семью. Ни отец, ни он, ни мама в совокупности не зарабатывают даже близко тех денег, о которых говорят те или иные девочки с накачанными губищами на Патриках. Но они живут счастливо. Для счастья это вторично, первично — нечто другое. Вот если бы об этом начали говорить, но дело в том, что на это не поймаешь лайков, на это не поймаешь просмотров. Поэтому мы живем в категории: что сегодня больше востребовано, на том мы делаем акцент.
Мы сейчас все сузили до состояния Патриков. Простите, но не я этот тренд задал, да, до состояния Патриков или Большой Никитской мы сузили. Но дело в том, что каждый день, когда на охоту выходят 350 молодых, амбициозных, верующих в себя и имеющих за собой инфоцыган и тех коучеров, которые их уже всему научили, что надо делать, как, как смотреть, как вести себя, какой вопрос задать. Но дело в том, что там нет такого количества мужчин с теми потребностями, которые для себя делает или выражает эта девушка. В их фантазиях этих мужчин, да, есть. Но большинство машин, которые там ездят, простите, это кредиты. Большинство машин, которые там ездят, простите, папины, мамины. А кто у нас папа? А кто у нас мама? А не будут ли они скоро пойманы за руку как коррупционеры, потому что неизвестно, откуда ж такие деньги-то берутся. И дальше понеслось. А вдруг это связано еще с криптой? А вдруг это еще не очень хорошо и не очень правильно. А откуда вообще бизнесы, ножки растут? Мы же все думаем, что это просто олигархи в 22 года, которые вдруг научились правильно и мощно зарабатывать деньги. Неправда. Неправда от слова совсем. От слова совсем-совсем неправда.
У любых денег есть свое начало: коррупция, обман, папа с мамой. В эти годы. Поэтому все остальное надо чуть терпеливо подождать. Если ты хочешь выйти замуж за генерала, да не дай бог еще, или дай бог за генерал-лейтенанта, будь добра, с младшим лейтенантом начинай, тогда будет все хорошо. Тогда ты с ним пройдешь весь этап: и майора, и капитана, и полковника. Вот тогда, да. А вот так выйти на Патрики, опять же сужаю, щелкнуть пальцем и завладеть умом человека, обремененного опытом после 45 или после пятидесяти, с двумя женами в запасе и одной при нем, как говорится, сложный момент.
Как бороться с инфоцыганами?
Мы являемся потребителями и какого-то контента, связанного с юмористическими шоу, которые сегодня заполонили наши экраны, и там тоже особенно здравых мыслей нет. Хайп ради хайпа, смех ради смеха. Давайте посмеемся над самими собой, чтобы потом что? Не повторять этого? Есть ли в этом какая-то категория риска? Да нет. Слушайте, раньше тот же самый великий Чаплин изображал из себя идиота. Сформировало ли это по-другому общество мира? Нет. Я думаю, что те, кто хотят смотреть, те смотрят, те, кто хотят участвовать, те участвуют, те, кто хотят создавать семью, действительно семью, а не человека с заработком в два миллиона иметь рядом, чтобы ты могла потреблять столько, сколько ты хочешь, и за деньги все, и за деньги готова на все. Таких людей большинство, их много.
Но это не наше поколение такое. Это всегда было так. И в мое время за такими людьми охотилась ОБХСС. Их также искали, их также выявляли, и их сажали в тюрьму. Жалко, что мы сегодня этого не делаем с теми, кто переходит грань дозволенного. Вот, мне кажется, все хорошо, когда оно в меру и нормально. А вот когда оно переходит грань дозволенного, когда некий мальчик платит деньги за то, чтобы люди, проходящие по улице, избивали пожилых, снимали штаны, дергали девочек за определенные места, вот эти люди должны сидеть в тюрьме, а не получать лайки. Вот это мое четкое мнение. Люди, которые заставляют других менять свой образ жизни — инфоцыгане, которые вдруг говорят: «А вы знаете, я знаю тайну девяти квадратов. Дайте денежку, и я вам расскажу». Надо этого человека вот так вот посадить рядом перед следователем и спросить: «Доказательной базы нет? Пять лет». И вот так с десяток. И все. И здесь-то станет чуть попроще, чуть полегче. Вот есть всегда корневая система. Вот надо ее чуть-чуть прижимать, и будет все хорошо.
А с инфоцыганами, с теми, кто занимается там таро и остальным… Этого ведь так сейчас стало много. Это так далеко от нашего общества, это так далеко от нашей этики, что от этого, простите меня, но пора уже давно избавиться. Или начать избавляться.
Вот, чувствуете, я все время перехожу в какие-то более темные тона или в какие-то резкие высказывания, но мне кажется, проблематика вот здесь лежит. А уже потом все остальное, как пена.
Что мужчин привлекает в современных женщинах?
Давайте я буду говорить как мужчина. Да? Хотя нужно говорить как Олег Рой. Вот смотрите, как Олег Рой, я вам скажу так: ни в коем случае мужчина никогда не поведется на что-то сделанное хирургом или не данное вам природой. Но это неправда. Я скажу вам, как мужчина, конечно же: когда это красиво, элегантно, эстетично, когда это не два шлепанца на губах, не переделанный нос в маленькую сосульку с разными ноздрями, не висящие вот здесь какие-то приклеенные штуки, которые, когда глаза закрываются, со скатерти сдувают бокалы и чайник. Когда ты видишь, что перед тобой просто уродец, уже переделанный пластикой настолько, насколько только можно, это не нравится мужчинам. Говорю это как мужчина.
Любит ли мужчина интеллектуально развитых девушек? Да, не против, но не все. Почему? Потому что не все мужчины интеллектуально развитые. И когда напротив тебя сидит женщина, которая может в минуту переключаться на разные темы от геополитики до коктейля, из чего он сделан, и почему нельзя употреблять в пищу после двенадцати часов, и дальше… Тогда с этой женщиной становится не всегда легко и хорошо разговаривать о чем-то. Ты чувствуешь себя идиотом. Нужна ли она тебе всю жизнь, чтобы она рано утром вместо чашки кофе говорила тебе, почему Менделеев заснул не в тот момент и многие факторы таблицы Менделеева мы еще не изучили. Зачем тебе это? Ты бежишь от нее опять вот к этим накачанным, лишь бы только убежать. Баланс!
Но женщина — это такой чувствительный организм, когда она на уровне, знаете, таких флюидов может понимать, а кто рядом, задавая те или иные вопросы, смотря, как одет, как ведет себя, как держит ложку, как открывает рот, когда разговаривает с полным ртом сэндвича. И по отношению к родителям. Ведь это же один из главных вопросов: а кто мама, дедушка? А твоя семья? А ты, наверное, много знаешь о том, что было вокруг тебя, где родился? Это все выводит сразу в другую категорию общения. Общение через кошелек — это общение ненадолго. Это общение на 2 часа. Это я еще так выдумал про хорошего мужчину, а так на 7 минут или на 17 секунд. Это по-разному. Но дело в том, что женщина всегда ищет себе отца своего ребенка через любовь, семью ищет. Как бы там она ни думала поначалу, все равно вот это, знаете, в нас живет.
Мне тоже периодически говорят: «Вот, Рой, в твоем одиночестве, кто тебе подаст стакан воды?» Да сам принесу. Ну, как бы я сам себе так говорю: хочется ли семью, что-то остальное? Ну, наверное, да, только есть фактор: поздно, не поздно, нужно-не нужно. Но это я уже говорю в свои годы. Но когда я был молодым, мой взгляд на женщину всегда был через призму: «Это моя будущая жена, мать моего ребенка». Или, если даст Бог, детей моих. И тут все по-другому. И я ее воспринимаю как она есть, и мы с ней вместе решаем вопросы. И вот здесь общение, вот в общении должно все. Не в едином кошельке, в котором зарабатывает только мужчина, а ты как потребитель, а в общении, когда это все общее. Я думаю, что вот здесь лежит опять же. Это для меня.
Какое испытание является самым сложным для любых отношений?
У нас у каждого свой мир, он в основном мифический, мистический, выдуманный на секунду до свидания или за секунду до свидания. Но этот мир постепенно рушится, когда мы начинаем делить быт. А быт — это самая первая стена, об которую все бьются лбами. Почему? Потому что быт иногда бывает на съемной квартире. Быт иногда бывает рядом с тещей или в другой какой-то семье. Быт иногда не бывает таким, каким он вот здесь у тебя представлен, да? И не все строится на рилсах, и не все так изящно и хорошо, и не всегда камин горит, и чашку кофе тебе кто-то приносит, и не всегда пальмы за окном, с бассейном, который с подогревом. Нет, не всегда. Бывают еще и другие ситуации. И как чаще, не как чаще, а как, скорее всего, чаще-то они и бывают.
И об этот быт разбиваются все вот эти фантазии. Или не разбиваются. Почему? Потому что брак становится крепче, отношения становятся честней, когда мы понимаем, что мы обязаны нести этот груз на двух плечах: на моих плечах и на твоих плечах, а потом на плечах наших детей, наших друзей, на том социуме, который нас окружает. И дальше рождается семья. Но это все формируется по итогу. Почему говорят, что в браке существует несколько этапов, когда люди быстро расстаются. Самый близкий этап все называют три года. Неправда. Три месяца, три дня общего быта могут разрушить вообще все. Понимание того, что, оказывается, ты не в состоянии вытерпеть запах в туалете после того, как оттуда вышел твой молодой человек. Все. Нет больше вашего быта. Чувствуете? А ведь были такие планы, быт, совместное проживание, отношение друг к другу. В этом помогает, наверное, и наша вера, и наша подготовка к этому, наше желание, а что будет дальше? Ты всю жизнь свою по Патрикам вот так вот не проходишь? Нет, когда-то надо остановиться не только у столика, где сидит одинокий мужчина, а где-то, где есть огонь в камине. Очаг домашний. Надо к этому прийти просто. И чем раньше девушка к этому приходит, тем для нее легче, лучше и надежнее.
Как меняется российское общество?
Многие продолжают не замечать, что наша страна находится в состоянии войны, специальной военной операции, не хотят замечать, хотят быть от этого подальше, хотят до сих пор заниматься тем, чем они занимались, зарабатыванием денег здесь на хребте государства Российского, не выражать свою позицию по отношению к государству Российскому, продолжать сниматься в сериалах, продолжать быть лицом банков, но при этом быть далеко от народа, от нас с вами, от тех пацанов, которые сегодня, пока мы ведем это интервью, на линии боевого соприкосновения защищают, в том числе и их жизнь. Они далеки от этого. Меняется ли общество? Меняется. Быстро, как мы этого хотели? Нет. Почему? По разным причинам. Одна из причин основополагающих — СВО — специальная военная операция — не война.
Была бы война, скорее всего, все перевернулось бы еще в двадцать втором, в двадцать третьем уже точно бы не осталось ни одного, кто был бы от этого далек. И все бы актеры признались, и все бы режиссеры признались, либо бы уехали отсюда. Вот. Но у нас сегодня специальная военная операция. Меняется ли общество? Да. Я вдруг ни с того ни с сего, к своему великому изумлению, вижу, что после, скоро уже четырех лет специальной военной операции, вдруг появляются некие культурные деятели, которые вдруг, как будто бы ополоумев, очнулись и начали говорить: «Слушайте, да, действительно, надо как-то вот со страной быть рядышком».
Хочется его спросить: «Откуда мысли такие здравые? За четыре года. Чего ж мы раньше-то так боялись?» А, мы вдруг подумали, что мы скоро победим. Вы вдруг поверили, что мы победим. Мы-то верили с самого начала. Мы 24 февраля верили, что мы победим. А вы только сейчас, после четырех лет? М-м, как это здорово бывает! Так это называется переобуваться в воздухе. Вот таких много. Является ли это исправление нашего общества или принятие? Нет. Это абсолютная ложь, обман. Ну, нам с этим придется жить. Придется жить очень долго. Сегодня-завтра мы победим. И вы увидите, какое количество будет сидеть людей вот на этом вот самом стуле, где сижу сегодня я, которые будут с пеной у рта доказывать, как долго они ждали этого момента. И неважно, что они с двадцать второго по двадцать пятый год молчали, они набирались в себе смелости доказать всему миру, ведь жить в состоянии войны нужно еще привыкнуть к этому. А они люди культуры, до них все доходит по-другому. Им ведь потом разговаривать с человечеством, они насыщались, так сказать, проблематикой сегодняшней войны, чтобы завтра, после победы, сказать ту истинную правду, о которой они молчали. Почему? Все банально и просто. Счета за рубежом, недвижимость, страх за то, что больше туда не поеду. Три фактора, три кита. Нет больше ничего, когда кто-то из деятелей говорит: «Не время. Не время снимать кино. Не время ставить пьесы. Не время мюзиклам и мультфильмам». Это все вранье. Это фактор трусости и предательства. Пока для кого-то не время, а мы живем в состоянии быстрого реагирования во всем мире, мы живем в информационном пространстве, и не мне вам это доказывать. Это война. Информационная война. За секунду разлетаются информационные вести, фильмы и все остальное. Так как же не время? А кому мы тогда даем это время? Когда мы у себя внутри нашей великой страны вдруг забываем на какое-то время или откладываем на потом правду о нашем солдате, о том, что происходит сегодня на линии боевого соприкосновения, мы кому даем право использовать это время? Вам скажу, врагу.
Почему? Предательство. Сказать это по-другому, найти другие фразы, найти другие формулировки — тогда значит это соврать друг другу. Ответьте сами на вопрос, почему мы даем это право? Сейчас литература делает очень большие успехи. Я имею в виду в этом направлении. Это и наша солдатская проза, да, и новые романы. Вот мы сделали последний каталог и уже более 250 романов на тему СВО. Это пронзительная проза, как мы говорим, это окопная проза. И среди них есть совершенно потрясающие авторы, и Сережа Лобанов, и Макс Бахарев. Это то, чем живет огромная часть нашей страны. Не вся, но огромная часть нашей страны. Знаете, как после второго рукопожатия ты понимаешь, что ты общаешься с тем, с кем ты одной крови. Простите меня за Киплинга сейчас, но тем не менее. Но когда я приезжаю к пацанам туда, ты все время встречаешь пацанов, с кем ты где-то уже пересекался. И ты понимаешь, это какая-то другая планета. Это другое общество, другие планы на будущее, другие семьи. Когда ты потом приезжаешь и встречаешься со вдовами, с детьми тех, кто больше никогда не увидит своих отцов, только на обелисках, ты понимаешь, ты живешь в другой реальности, с другими людьми, которым, наверное, сегодня не хватает вот тех вещей, про которые я говорю. И мультфильмов, и фильмов, и сериалов, и мюзиклов. Книг уже хватает, документалистики хватает. Слава Богу нашим военкорам, вот прямо слава Богу, что многие из них уже сняли совершенно потрясающие ленты.
Как вы познакомились с Владимиром Зеленским?
Он играл в одном из моих первых фильмов, когда мы начинали делать фильм «Лопухи». У нас был каст, и в первом касте был как раз он. Он тогда был актером, ну, скажем так, не сильно востребованным, но довольно неплохо подходившим под типаж мальчика-дебила. И он с этой ролью, наверное, мог бы хорошо справляться, но зеленый змей уже тогда летал рядом с ним. И да, действительно, я его спустил со второго этажа пенделем, чтобы он больше не появлялся в офисе.
Он же актер. А у него поведение неадекватное, поведение человека, возомнившего себя кем-то. Обыкновенный актеришка, очень посредственный. Не мне разбираться в актерском мастерстве, прямо не мне. Но то, что я вижу сейчас, даже его игру, а это просто игра: заигравшийся клоун, наркоман. Но он и раньше был таким. Он что, был когда-то другим? Нет. И его присяга, когда он ее принимал, это же была просто роль, роль слуги народа. Ну, слушайте, он не только членом играл на рояле. Все это прекрасно знали. Но вот он был ничтожеством, он ничтожеством и остался.
Знаете, в чем страшность? В чем ужас? В том, что уже почти миллион с лишним полегло украинцев за его глупость и клоунаду. Вот в чем страх. И их будет больше. То, что сегодня называют цифры уже под миллион семьсот вместе с теми, кто возвращается, с теми, кто сбежал, и с теми, кто уже никогда не встанет с сырой земли, я думаю, что это как раз-таки правдивые цифры. Если не больше. Дело в том, что война происходит не только на линии боевого соприкосновения, она происходит и в городах, и в Европе, где сегодня уничтожают генофонд той же самой Украины. Если он существует. Не идентичность, не «вау, какая востребованность, и мы, цари и боги, выкопали Черное море и все-все-все-все-все, и с нас началась Русь, и мир, и Адам и Ева — это все мы». Ну, дебилизм имеет свои стадии развития, они находятся в самой последней его стадии, когда кроме больницы и электрошока уже ничего не спасет. Но дело в том, что его ведь послушали, в его игру поверили. Кто-то спустил его с этажа пинком, а кто-то поверил. Ну, кто-то лишился первого состава в своем фильме.
Кстати, фильм был не очень удачный. Ну, а кто-то потерял свою идентичность, свою страну, свои земли, свое будущее, свое «Я». Потери будут большие.
Зачем вы ездите в зону СВО?
У меня за это время вышло пять романов, да, за пять лет — пять романов, и все они посвящены СВО, и все они посвящены нашим пацанам и посвящены тем историям, которые там были и которые происходят там. И каждый раз, приезжая туда, ты каждый раз сталкиваешься с огромным количеством историй, как довоенных, до СВО. Я все время скатываюсь к слову «война», простите меня ради бога. Вот до СВО. Вот каких-то вещей, да, когда ты разговариваешь с мальчиком, ему 22 года, он БПЛА-шник, это его выбор. Это его жизнь, это его любовь к Родине, это он на себя взял задачу прикрывать наши штурмы, потому что он знает, что от него, как от человека, как от малыша, условно говоря, потому что ему 22. Если я вам покажу фотографию — ребенок, ну насколько этот ребенок грамотно, правильно, четко выражает свою мысль и любовь к государству Российскому. Этот ребенок не сможет усидеть, если вдруг заиграет гимн. Он не сможет не заплакать, если вдруг кто-то берет гитару и начинает петь совершенно старые песни: «Бьется в тесной печурке огонь. На поленьях смола, как слеза». И он плачет. Далек ли он от той войны, которая была? Далек. Есть ли связь поколений? Конечно же, есть. Где? В сердце она. И это совершенно уникальные люди, и каждый из них уникален. Уникален тем, что многим далеко за шестьдесят, и они в добровольческих. И ты с ним разговариваешь и говоришь: «Почему? Как?» А он говорит: «Рой, а кто, если не я? Ну, я с Дальнего Востока. А кто, если не я? Ну, война придет туда! А у меня внуки. А они пока не могут. И слава Богу, что не могут. Но у меня-то силы есть защищать свою Родину, честь свою, веру свою». Смотришь истории батюшек, которые там, так же с автоматами, с брониками. Не потому, что они стреляют, а потому, что несут автомат в одной руке, а раненого солдата в другой.
Это его автомат. Ну вот он, батюшка, вот он образ. И ты смотришь на него и понимаешь: великие люди, величайшие. Но и этого много. Этого настолько много, глобально нельзя вот сопоставить те встречи, которые происходили там, а теперь еще мы работаем в госпиталях, а теперь еще летаю по городам, где, знаете, огромные есть встречи, когда там и по 700, и по 800 человек, мы встречаемся вместе и сидим.
И да, это, наверное, в начале всегда трибуна, и да, вначале это микрофон. И да, вначале эти слова там, потом переходит все на другое: пацаны. И вот мы уже вместе. И кто-то говорит: «Так, двадцать третий под Кременной, ты не помнишь? А рассказы, того, кого с нами нет уже. А он погиб». А мы тогда еще и начинаются истории, начинаются рассказы. Это другая, это совершенно другая вселенная. Когда в Мариуполе рядом с тобой мальчику Пашке оторвало руку по локоть, а боец из «Вагнера» отдает ему свой последний обезбол, а у самого нет двух ног и умирает от боли. Все по-другому.
Как вы пережили потерю сына?
Знаете, для каждого, наверное, это абсолютно свой рецепт. Я не скажу выживания, ни в коем случае. Если вам кто-то скажет, что есть рецепт выживания, он желает вам смерти. Это рецепт жизни, абсолютной жизни.
Я потерял своего сына и, поверьте мне, как мужчине, который много прошел, когда у меня забирали гроб, а я ночь провел, обнимая его. Ну, я был готов лишить себя жизни. И жизнь абсолютно точно больше не существовала. После этого каждая моя книга, каждый мой поступок посвящен моему сыну. Служение, вера. Я не хочу перед Богом быть трусом и уйти, наложив на себя руки. А как же остальные?
Вы знаете, я работаю очень много, и вчера в Общественной палате мы встречались как раз и с вдовами, и с детьми участников СВО, кто никогда больше не увидит ни отца, ни мать. И мы долго разговаривали, и из них 99,9% выбрали точно такой же путь, как у меня, путь служения своей Родине, своей вере, тем, кому надо помогать, и это не обязательно те, кто лишился своих близких. Нет. Есть люди, которым надо просто помогать, потому что что-то с финансами не так. Развод, потеря близких. Разные есть ситуации. Оглянитесь вокруг, есть кому помогать. Служение, делать вокруг себя добро — наверное, это самое главное.
Я после потери своего сына больше не живу собой вообще. У меня нет ничего. Меня на этой Земле ничего больше не держит. Представьте себе, и это правда: у Олега Роя нет прописки. У меня нет ни квартиры, ничего. Меня больше на этой земле ничего не держит. Поэтому, когда я выезжаю туда к пацанам, я, знаете, не всегда хочу вернуться. Бог даст смерть, и будет хорошо. Но пока я здесь, вот я после вас еду в онкологический центр встречаться с детишками. Я ведь про себя знаю, что многих из них я через год уже не увижу. Я это знаю, родители знают. И мы будем обниматься сегодня вместе, смотреть мои мультфильмы, плакать потом, когда детей в палаты отдадим. Плакать. Почему? Потому что каждый год я это делаю. И каждый год я вижу отсутствие тех родителей, которые больше не появятся в моей жизни. Детей больше нет. Как с этим жить?
Ну, вот так и жить. Собираться после вашего интервью и ехать туда с игрушками, с подарками, с улыбкой, с обнимашками, с целовашками. Это совершенно другое. Но без этого уже больше нет Олега Роя. Нет и не будет. И так у многих, кто потерял своих близких, особенно в зоне СВО, происходит именно такое. Организовывают фонды, помогают нашим бойцам. Реабилитация.
Знаете, есть такая штука, с которой я категорически не согласен с двадцать второго года, когда кто-то говорит: «Скоро наши пацаны начнут возвращаться». Это ложь. Они возвращаются с двадцать второго года. Не скоро. Они возвращаются, они среди нас.
Кто-то в обелисках, а кто-то приходит сегодня после войны. Приходят, и они уже здесь. Чего мы все время ждем? Когда они начнут возвращаться? Они здесь. Многие из них уже сегодня заходят в оперативное управление областей, городов. Мы же об этом с вами знаем, значит, они уже здесь, они уже есть, их служение уже началось.
Не скоро начнут возвращаться наши пацаны, а наши пацаны возвращаются. А значит, тем, кто остался здесь, нужно помогать, многим помогать нужно. И вот как раз помощь берут на себя в том числе и те, кто знает, что такое боль, что такое лишение. И, конечно же, вот низкий поклон тем батюшкам, которые работают, да, и тем церквям, которые сегодня принимают, которые помогают, которые разговаривают, общаются.
Опять же, общение. Не жалость. Участие, но не жалость. Пацаны не любят жалость. Да она никому не нужна. Жалость, наверное, любят те, кто никогда не был там, где что-то действительно происходит. Вот они, да, скоро мы таких все равно будем видеть, которые будут придумывать легенды и истории. Но настоящие бойцы, которые возвращаются оттуда, они хотят, чтобы рядом были такие же сильные, кто бы им помогал. А не жалел. Ну вот. Но это опять же, это вот это мое. Я спасся служением и буду так жить. И они также. И таких людей сегодня много.
Что Россия может противопоставить американской мечте?
Я думаю, что это мечта любого человека, это не американская мечта. Американцы очень ушлый народ. Да, в то время, когда они сотворили то, что они сотворили с индейцами, они сотворили так со всем миром и с мечтами тех, кто что-то для себя спозиционировал. Они забрали все самое лучшее. Маленький домик, печка, жена, дети, вера, все хорошо вокруг, и прекрасные соседи, речка. Мы — это все, это наша мечта. Наша мечта, мечта русского человека, русского духа, а мы многонациональная страна; говоря «русский человек», я говорю о тех, кто живет сегодня в государстве Российском. Любой человек, любая вера, сегодня проживающая здесь у нас на территории Российской Федерации, есть русские. Мы — русские, мы единая семья.
Для нас это тоже очень важно. Скрепы семьи. Это дом, это семья, это дети, это уважительное отношение к старшим, к своей истории. Не только уважаю, но знаю, ценю, лелею и поклоняюсь. Вера. Абсолютно точная вера. Это наши исконно русские мировые истины.
Поэтому США тут далеки от того, чтобы они что-то изобрели сами. Мечта США, она немножко в другом. Своруй, накопи, израсходуй. Мой бог — это деньги. Все, что они делают, любая экспансия, которую сегодня проводят США во имя и во благо не демократии. Это такая у них, знаете, занавеса. Это только и только деньги. Что они говорят в Венесуэле сегодня? «Отдайте нашу нефть. Это наша». Знаете, мне все время кажется, с каких это пор у совершенно другой страны что-то принадлежит тебе.
Как это ты вообще можешь? Но, знаете, как они говорят: «Это другое. Вот это другое. Израиль и Газа — это другое. Вот это прямо другое. А вот Россия и Украина — это то, что нас дико должно волновать». Они иногда забирают наши мечтания, наши мечты, да, и преподносят это все как свое. Вот, я думаю, что все лежит в рамках этой плоскости. Подави и используй. А мы уже противопоставили свою идентичность, свое собственное «Я», свою непоколебимость в своей вере и в своей стране. Мы уже им это сделали, мы это делали всегда, и это понюхал с порохом Наполеон, да, и это орды монгольские тоже это почувствовали на себе. Мы это всегда делали, мы это сделали в сорок пятом. Мы сделали, не они сделали, мы. Как бы они ни пытались это у нас забрать, своровать, замылить, перечеркнуть, переписать, сопоставить это только и только с собой. Это сделали мы. Что мы можем им противопоставить? Себя, себя, честных, смелых, правильных, непоколебимых. И себя как людей, которые сказали: «Мы не вы. Мы никогда вами не будем». Вот и всего лишь.
У нас так и осталась, знаете, такая идея, что там самое лучшее, да? Как сказал один из несостоявшихся политиков Европы: «У нас там сады». На самом деле, там давно уже садов никогда и не было. Знаете, там еще с XVII века, как все началось, да, так там все так и умерло, условно говоря. Но в хорошем болоте слышатся неплохие голоса разных лягушек, к ним прислушиваются. Это если с одной стороны смотреть, но с другой стороны, посмотрите, экспансия западной мысли, она поддержана триллионами долларов. Огромное количество университетов в шестидесяти странах работали, работать и работать будут на ослабление других стран, в том числе Китая, в том числе России, в том числе Индии. В это вкладываются огромные деньги. Каждый из их супергероев несет свою, свою абсолютно идею, которая может быть разрушительна для той или иной страны, для того или иного человека. Они занимаются скрупулезно, играя в очень долгую игру с нами, со всем миром, с Китаем, с Индией, с Пакистаном, с Ираном, с Афганистаном. Это большая игра, в которую вкладывается триллионы. Еще раз говорю, не миллиарды, триллионы. Ну, а как быть по-другому? Конечно. Что мы можем им сопоставить? Ограничения использования этого здесь. И мы стали это делать. Но они сами виноваты, когда заигрались в гендерность, когда заигрались в те истины, которые нам чужды. Они сами виноваты. Голливуд сейчас сам себя сжирает, сжирает теми нарративами, которые нам, нашему обществу и не только нашему обществу, а многим странам сегодня на нашей планете чужды, нехорошо нам это. Нам от этого надо отстраниться. Но если бы они вернулись в то лоно, в котором были когда-то, конечно, мы опять на них подсадимся. Скажу опять почему. Фабрика грез, она у них работает исключительно правильно. А у нас нет, так уж повелось. Нужны хорошие актеры, сценаристы, продюсеры, каналы. Нужно то, чего у нас, к сожалению, пока нет. На одних сериалах и Comedy Club, как бы я ни любил их, мы не воспитаем ни общество, ни идеологию, ни патриотизм, ничего. Это фактор развлечения. И он должен быть условно 5%, а в Новый год — 10%. Что происходит у нас? 95% каждый день. Чувствуете? Значит, остальные мы берем на Западе, только там выпускается сегодня то, что мы потребляем. Нужно это переводить сюда.
Как найти цель в жизни?
Ой, у каждого по-разному. Вы знаете, каждый раз цель моей жизни может поменяться в течение дня несколько раз. Вот сегодня цель моей жизни после встречи с детишками, к которым я поеду, она будет тоже другая. И это надо просто чувствовать, ради чего ты живешь, какая твоя цель в итоге? Что тебе приносит радость? Потребление? Да, потребление. Если кто-нибудь когда-нибудь вам скажет, что деньги вообще не важны, он врет, просто врет — и всего лишь только. Нет, важны. Творить добро — деньги, одеваться — деньги, быть как-то, ну, условно, здесь внутри сообщества — это все нужно. Сообщество потребления так или иначе нужно, необходимо. Мы без этого никуда. Но я сижу одетый, вы тоже вроде не голые, аппараты везде стоят, все работает. Это все — потребление. Даже наша с вами передача, которая выйдет и будут у нее лайки или просмотры — это тоже потребление. Мы в этом обществе живем. Главное — научиться правильно этим наслаждаться, получать от этого удовольствие.
Так вот мое пожелание очень простое: смотрите, от чего вы можете получить самое большое удовольствие, за которое вам потом не будет стыдно ни перед обществом, ни перед самим собой.