Пятнадцать лет. Я помню эту цифру до последней секунды.
Пятнадцать лет я терпела. Пятнадцать лет я молчала. Пятнадцать лет я верила, что делаю правильно.
Ради детей.
Мне было тридцать три, когда я вышла замуж за Андрея. Поздно по меркам моей мамы, которая родила меня в двадцать. Но я хотела сначала встать на ноги. Закончить университет, найти работу, накопить на первый взнос по ипотеке. Я всегда была такой — практичной, рассудительной. Планировала всё наперёд.
Андрей был старше на два года. Работал в крупной компании, занимался продажами. Высокий, спортивный, с уверенной улыбкой. Он умел говорить так, что верилось каждому слову. Наверное, поэтому у него так хорошо шли дела на работе.
И поэтому я так долго верила его обещаниям.
Свадьба была скромной. Без пышных банкетов и сотни гостей. Зарегистрировались, отметили с родителями и друзьями в кафе. Через год родился Егор. Тёмные волосы, карие глаза — копия отца. Андрей был счастлив. Я тоже.
Первые полгода после рождения сына были тяжёлыми. Бессонные ночи, колики, вечная усталость. Андрей часто задерживался на работе. Я не обижалась. Понимала: он добытчик, на нём вся семья.
Я сидела в декрете, денег хватало только на самое необходимое. Ипотека, памперсы, продукты.
Через три года родилась Катя. Светлые волосы, серые глаза — вся в меня. Егору было три, Кате год, когда я вышла на работу. Устроилась бухгалтером в небольшую фирму. Зарплата скромная, но хоть что-то. Декретные закончились, нужно было помогать с ипотекой.
Андрей к тому времени получил повышение. Стал начальником отдела. Зарабатывал хорошо. Машину новую купил — серый Nissan Qashqai. Говорил, что для семьи. На деле я за рулём сидела раза три. Возил детей в садик он редко. Всё больше я.
Я не жаловалась. Так живут все. Мужчина работает, женщина крутится. Я справлялась. Работа, дети, дом. Андрей приходил поздно, уставший. Ужинал молча, смотрел телевизор, ложился спать. Близости почти не было. Я думала: устаёт. Потом привыкла.
Мы жили. Не сказать, что счастливо, но стабильно. Квартира, машина, дети здоровые, одетые, сытые. Чего ещё желать?
Я не знала, что желать правды.
Всё началось в две тысячи двенадцатом. Егору было полгода.
Суббота. Я гладила бельё. Андрей сидел в гостиной с ноутбуком, что-то печатал. Работа, сказал. Я не вникала. Егор спал в коляске, тишина стояла редкая. Я наслаждалась этими минутами покоя.
Телефон Андрея завибрировал на столе. Один раз. Два. Три. Он не реагировал. Я взглянула на экран — сообщение от «Марины».
«Жду тебя. Соскучилась».
Внутри что-то оборвалось.
Я не стала кричать. Не устроила скандал. Просто положила телефон обратно и продолжила гладить. Руки дрожали. Утюг скользил по ткани автоматически. Я не понимала, что делать.
Вечером, когда Егор уснул, я спросила:
– Кто такая Марина?
Андрей поднял голову от ноутбука. Лицо не изменилось. Ни капли смущения.
– Коллега. По работе общаемся.
– Она пишет: «Жду тебя. Соскучилась».
Пауза. Долгая. Он закрыл ноутбук, встал, подошёл ближе.
– Это ничего не значит. Просто флирт. На работе так все общаются.
– Флирт?
– Ирина, у нас ребёнок. Семья. Я же с тобой.
Он обнял меня. Я стояла неподвижно. Не обняла в ответ. Не оттолкнула.
– Ты устала, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть. Езжай к маме на выходные, я с Егором посижу.
Я не поехала к маме. Я три дня молчала. Думала. Взвешивала.
Ребёнку полгода. Я в декрете, без работы. Ипотека. Съёмная квартира не по карману. Вернуться к маме — позор. Она предупреждала: «Не спеши замуж, узнай человека получше». Не послушалась. Теперь что — признать, что ошиблась?
И главное — Егор. Он вырастет без отца? Я из полной семьи, знаю, как важно, чтобы папа был рядом. Пусть даже такой.
Я решила: стерпеть. Ради сына.
Через неделю нашла в машине чек из гостиницы. Номер на два часа. Дата — та самая суббота, когда он «ездил к другу помочь с ремонтом».
Я ничего не сказала. Положила чек обратно в бардачок.
Андрей продолжал жить, как ни в чём не бывало. Приходил поздно, целовал Егора в лоб, ужинал, ложился спать. Иногда обнимал меня по ночам. Я лежала неподвижно. Терпела.
Прошло три года. Родилась Катя. Я думала, может, изменится. Дочка родилась — он так радовался. Плакал в роддоме, когда её первый раз взял на руки.
Не изменился.
Через два месяца после рождения Кати я почувствовала в машине запах духов. Сладкий, приторный. Не мой. Я духами не пользовалась — на что тратить, когда все деньги на памперсы уходят.
Я открыла бардачок. Там лежала пачка презервативов. Наполовину пустая.
Мы с Андреем не предохранялись. После Кати я поставила спираль.
Я закрыла бардачок. Завела машину. Поехала за Егором в садик.
Вечером, когда дети уснули, я сказала:
– Найди другую квартиру. Съезжай.
Андрей посмотрел на меня так, будто я сошла с ума.
– Что?
– Презервативы в машине. Духи. Ты думаешь, я дура?
Он вздохнул. Сел напротив.
– Ирина, давай по-взрослому. У нас двое детей. Катя два месяца. Ты хочешь её лишить отца?
– Ты сам лишаешь.
– Я не лишаю. Я здесь. Я обеспечиваю семью. Плачу ипотеку. Покупаю вам всё. Чего тебе не хватает?
– Верности.
Он усмехнулся.
– Верность — это сказки. Мы взрослые люди. У меня потребности. Ты после родов… ну ты понимаешь. Мне нужно разрядиться. Это не меняет того, что я тебя люблю.
Я молчала.
– Подумай о детях, — сказал он. — Ты правда хочешь, чтобы они росли без отца? Чтобы Егор спрашивал: «Мама, где папа?» Чтобы Катя не знала, что такое полная семья?
Я думала три дня. Снова. Опять те же мысли. Деньги. Дети. Позор.
Я не выгнала его.
Я терпела дальше.
Две тысячи девятнадцатый. Егору семь, Кате четыре.
Дети пошли в школу и садик. Я работала полный день. Андрей зарабатывал ещё больше — получил очередное повышение. Мы закрыли ипотеку досрочно. Квартира стала нашей.
Я подумала: может, теперь наладится. Долгов нет, дети подросли, спим нормально. Может, он успокоится.
Не успокоился.
Я нашла его второй телефон. Старый iPhone, лежал в ящике его тумбочки. Я искала зарядку, наткнулась случайно. Телефон был включён. Пароля не было.
Там были переписки с четырьмя женщинами. Не просто флирт. Фото. Видео. Договоры о встречах.
«Завтра в шесть, в нашем месте».
«Купил тебе платье, как хотела».
«Ты лучшая».
Я сидела на полу в спальне и листала. Читала. Смотрела. Внутри ничего не было. Пустота. Я даже не плакала.
Вечером спросила:
– Сколько?
Он поднял взгляд от телефона.
– Что «сколько»?
– Сколько их?
Он понял сразу. Лицо не дрогнуло.
– Это не твоё дело.
– Я твоя жена. Это моё дело.
– Ты мать моих детей. Это разные вещи.
Я встала. Подошла к шкафу. Достала его сумку. Начала складывать вещи.
– Что ты делаешь? — спросил он спокойно.
– Собираю тебе вещи. Съезжай.
Он подошёл. Вынул вещи обратно. Положил на кровать.
– Куда я съеду? Это моя квартира. Я её купил.
– Мы купили. Пополам.
– Ты вложила тридцать процентов. Я семьдесят. Хочешь делить через суд?
Я молчала.
– И вообще, — продолжил он. — Ты же знала, на что шла. Я не менялся. Ты терпела пять лет. Зачем сейчас истерику закатывать?
– Пять лет я терпела ради детей.
– Вот и терпи дальше. Или думаешь, Егору понравится, что мама папу выгнала? Он в школе новой, друзей завёл. Ты хочешь, чтобы все знали, что у него родители разводятся?
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила восемь лет. Родила двоих детей. Делила постель. Строила планы.
Я ничего не чувствовала.
– Ладно, — сказала я. — Живи.
Он кивнул. Вернулся к телефону.
Я пошла на кухню. Заварила чай. Сидела в темноте, смотрела в окно. Снаружи шёл дождь.
Внутри тоже.
Две тысячи двадцать первый. Пандемия. Локдаун. Все дома.
Андрей перешёл на удалёнку. Я тоже. Дети на дистанционке. Четверо в трёшке, круглые сутки вместе.
Я думала: убью. Или он меня, или я его.
Но не убила. Терпела.
Андрей проводил «совещания» в спальне. С закрытой дверью. По два-три часа. Я слышала его голос — тихий, вкрадчивый. Тот самый, каким он когда-то говорил со мной.
Однажды Катя постучала в дверь спальни.
– Папа, можно войти?
– Занят! — рявкнул он.
Она вернулась на кухню. Села рядом со мной. Посмотрела своими серыми глазами — точь-в-точь как у меня.
– Мама, а почему папа всегда занят?
– Работает, солнышко.
– А почему он никогда не работает с нами?
Я не знала, что ответить.
Вечером того же дня Андрей вышел из спальни в приподнятом настроении. Насвистывал. Налил себе виски, сел в гостиной.
– Андрей, — позвала я.
– Что?
– Катя спрашивает, почему ты всегда занят.
Он пожал плечами.
– Скажи, что работаю. Она ещё маленькая, не понимает.
– Ей восемь. Она всё понимает.
– Тогда пусть привыкает. Жизнь такая. Мужчины работают, женщины занимаются детьми.
– Ты не работаешь. Ты говоришь по телефону с любовницами.
Он поставил стакан. Посмотрел на меня.
– Ирина, сколько можно? Надоело уже. Я устал от твоих обвинений.
– А я устала от твоих измен.
– Тогда разведись.
Я молчала.
– Вот и я о том, — сказал он. — Не разведёшься. Потому что тебе некуда идти. И потому что дети привыкли к нормальной семье.
– Это не нормальная семья.
– Нормальная. Папа, мама, двое детей, трёшка в Москве. Чего ещё желать? Или ты думаешь, найдёшь лучше? В сорок три года, с двумя детьми?
Он поднялся. Взял стакан. Прошёл мимо меня в спальню.
Я осталась сидеть на кухне. Смотрела в стену.
Прошло два года. Локдаун кончился. Андрей вернулся в офис. Я вздохнула свободнее.
Но дети повзрослели. Егор пошёл в шестой класс. Катя в третий. Они стали замечать.
Две тысячи двадцать третий. Егору одиннадцать, Кате восемь.
Андрей больше не скрывался.
Приходил домой с букетами цветов. Не мне. Клал их в машину, уезжал. Возвращался поздно, иногда под утро.
– Где был? — спрашивала я.
– У друга.
– С цветами?
– Его жене день рождения.
Я перестала спрашивать.
Егор начал задавать вопросы.
– Мам, а почему папа так поздно приходит?
– Работает.
– А почему он всегда телефон прячет?
– Не знаю, сынок.
– А почему он никогда с нами не играет?
Я не знала, что ответить.
Однажды я решила: хватит. Попробую вернуть. Не ради себя. Ради детей. Пусть видят, что у них нормальная семья. Что мама и папа любят друг друга.
Я купила новое платье. Тёмно-синее, по фигуре. Накрасилась. Красная помада, тени, тушь. Сделала укладку. Духи на запястья.
Андрей должен был прийти к восьми. Я накрыла стол. Ужин из трёх блюд. Свечи. Дети у бабушки.
Он пришёл в десять. Открыл дверь, увидел меня.
Остановился.
– Что это? — спросил он.
– Ужин. Для нас.
Он усмехнулся.
– Серьёзно? Ты решила соблазнить меня?
Внутри что-то упало. Я стояла в платье, на каблуках, с накрашенным лицом. Чувствовала себя идиоткой.
– Я подумала… может, мы попробуем… — начала я.
– Что попробуем? Вернуть то, чего не было?
Он прошёл мимо. Снял куртку. Бросил на диван.
– Ирина, пойми. Между нами давно ничего нет. Мы живём вместе, потому что так удобно. Мне — квартира, дети. Тебе — деньги, статус. Зачем ломать то, что работает?
Я стояла молча.
– Сними эти тряпки, — сказал он. — Выглядишь нелепо.
Он ушёл в спальню. Закрыл дверь.
Я сняла платье. Смыла косметику. Вылила ужин в мусорное ведро. Потушила свечи.
Села на кухне в темноте.
Утром проснулась от голоса Егора. Он стоял в дверях кухни. Смотрел на меня.
– Мам, зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья, а не цирк.
Я вздрогнула.
– Что?
– Бабушка сказала, что ты вчера красилась. Зачем? Папе не нравится.
Он сказал это спокойно. Как констатацию факта.
Я поняла: он знает. Не всё. Но знает, что что-то не так.
– Егор…
– Мам, я не маленький. Я вижу, как папа себя ведёт. Как ты молчишь. Зачем?
– Ради вас с Катей.
– Ради нас? Мам, ты думаешь, нам лучше от того, что вы вместе?
Я молчала.
Он ушёл к себе. Я осталась на кухне.
Впервые за одиннадцать лет я подумала: а он прав?
Прошло три года. Две тысячи двадцать шестой. Сейчас.
Егору четырнадцать. Кате одиннадцать.
Подростки. Умные. Наблюдательные.
Они всё знали.
Я понимала это по их взглядам. По тому, как Егор молчал, когда Андрей приходил поздно. По тому, как Катя не обнимала отца на ночь.
Они видели.
И молчали. Как я.
В феврале произошло то, что изменило всё.
Андрей уехал в командировку. На неделю. Санкт-Петербург, сказал. Работа.
На третий день Егор попросил у меня телефон. Свой он забыл дома, а нужно было позвонить другу.
Я дала. Он ушёл к себе.
Через пять минут вернулся. Молча протянул телефон. На экране — фотография.
Андрей в ресторане. Обнимает женщину. Блондинка, лет тридцати. Целуются.
Внизу — геолокация. Москва. Вчера. В восемь вечера.
– Это из его телефона, — сказал Егор. — Он оставил на зарядке. Пароль 2012 — год моего рождения.
Я смотрела на фото.
– Я знал, — сказал Егор. — Всегда знал. Но думал, вдруг я ошибаюсь. Вдруг мне кажется.
Он сел рядом.
– Мам, сколько ты ещё будешь терпеть?
Я не ответила.
– Ты думаешь, ты нас защищаешь? Думаешь, нам лучше видеть, как папа тебя унижает? Как ты молчишь? Как делаешь вид, что всё нормально?
Голос дрожал.
– Мам, ты же умная. Ты работаешь, зарабатываешь. У тебя своя квартира — пополам. Зачем ты с ним живёшь?
– Я думала… ради вас…
– Ради нас? — Он засмеялся. Горько. — Мам, ты знаешь, как мне стыдно за отца? Как противно? Я вижу тебя. Вижу, как ты терпишь. И понимаю: значит, так можно. Значит, женщина должна молчать. Терпеть. Закрывать глаза.
Он встал.
– Я не хочу так жить. Не хочу, чтобы Катя думала, что это нормально. Выгони его, мам. Пожалуйста.
Он вышел из комнаты.
Я сидела с телефоном в руках. Смотрела на фото.
Через час пришла Катя. Села рядом.
– Мама, я тоже знаю.
– Что?
– Про папу. Егор мне рассказал. Давно.
Она взяла меня за руку.
– Мне одиннадцать. Я не маленькая. Я всё понимаю. И знаешь, что я думаю?
Я молчала.
– Ты не должна терпеть. Папа плохой. Он нас не любит. Он любит только себя.
Слёзы покатились по её щекам.
– Мама, прошу. Не живи с ним. Мне страшно. Страшно, что ты однажды не выдержишь. Что тебе будет плохо. Очень плохо.
Она обняла меня. Я обняла её в ответ.
Впервые за пятнадцать лет я разрешила себе плакать.
Андрей вернулся через три дня.
Я встретила его на пороге.
– Как съездил? — спросила я.
– Нормально. Устал. Хочу душ и спать.
Он прошёл мимо. Я не двигалась.
– Где ты был? — спросила я.
Он обернулся.
– В Питере. Я же говорил.
– Врёшь.
Он замер.
– Что?
– Ты был в Москве. В ресторане «Времена года». С блондинкой. В среду, в восемь вечера.
Лицо не изменилось. Только глаза сузились.
– Откуда ты знаешь?
– Твой телефон. Егор видел.
Пауза. Долгая.
– Это работа, — сказал он наконец. — Деловой ужин. С клиенткой.
– Деловой ужин, где вы целуетесь?
Он усмехнулся.
– Ирина, сколько раз повторять? Это моя жизнь. Моё личное дело.
– Твоя жизнь? — Я шагнула ближе. — У тебя есть семья. Жена. Двое детей. Это не твоё личное дело.
– У меня есть жена, которая пятнадцать лет молчит. Которая терпит. Значит, устраивает.
– Не устраивает.
– Тогда почему молчала?
– Потому что думала о детях!
Он рассмеялся.
– О детях? Да они давно всё знают. Думаешь, они слепые?
– Знаю. Егор сам мне сказал.
Он замер.
– Что сказал?
– Что ему стыдно за отца. Что он не хочет так жить. Что я должна тебя выгнать.
Андрей молчал. Долго. Потом сел на диван.
– И что ты хочешь? — спросил он тихо.
– Чтобы ты съехал.
– Куда?
– К своей блондинке. К Марине. К любой из них.
Он покачал головой.
– Не съеду.
– Почему?
– Потому что мне удобно здесь. Потому что это моя квартира. Я вложил в неё семьдесят процентов.
– Через суд разделим.
– Разделим. Ты получишь тридцать процентов. На эти деньги снимешь однушку на окраине. С двумя детьми. Тебе удобно?
Я молчала.
– Вот и мне о том, — продолжил он. — Ты не уедешь. Я не уеду. Будем жить, как жили. Только теперь дети знают. Ну и что? Привыкнут.
Он встал. Пошёл к спальне.
– Андрей, — позвала я.
Он обернулся.
– Если ты не съедешь, я расскажу твоим родителям. Твоей матери. Твоему начальству. Всем.
Он усмехнулся.
– Расскажи. Думаешь, их это волнует? Мама меня всё равно любит. Начальство — пока я приношу прибыль, им плевать, с кем я сплю. Ты только себя выставишь дурой.
Он ушёл в спальню. Закрыл дверь.
Я стояла в коридоре. Дрожала. От бессилия. От ярости. От стыда.
Я терпела пятнадцать лет. Ради детей. А дети оказались умнее меня.
Они знали. Видели. Молчали. Потому что думали: так надо. Так правильно.
Я научила их терпеть.
Я показала им, что можно жить с человеком, который тебя не уважает. Который изменяет. Врёт. Унижает.
Я показала дочери, что женщина должна молчать.
Я показала сыну, что мужчина может делать что угодно.
Я ошибалась.
Пятнадцать лет я ошибалась.
Вечером я позвонила юристу. Подруга дала контакт. Записалась на консультацию.
Через неделю я подала на развод.
Андрей не ожидал.
Когда ему вручили документы, он позвонил мне на работу.
– Ты серьёзно?
– Да.
– Думаешь, я тебе что-то оставлю? Ты получишь только то, что положено по закону. Тридцать процентов от квартиры. И ни копейки больше.
– Мне хватит.
– А детям? Ты думала о детях?
– Я пятнадцать лет думала о детях. Теперь я думаю о себе.
Он швырнул трубку.
Процесс занял четыре месяца. Он тянул время. Требовал экспертизы. Оспаривал мой вклад в ипотеку. Говорил, что я не работала, сидела дома, значит, не имею права на квартиру.
Суд постановил: пополам.
Пятьдесят на пятьдесят. Я вложила не только деньги. Я вложила пятнадцать лет жизни. Родила двоих детей. Вела хозяйство. Это тоже труд.
Квартиру продали. Я купила двушку в соседнем районе. Маленькая, сорок пять метров, но своя. Только моя.
Егор и Катя остались со мной. Андрей не возражал. Алименты платит исправно. Видится с детьми раз в месяц. Они ходят по обязанности. Не по желанию.
Егор сказал мне недавно:
– Мам, я горжусь тобой.
Я спросила:
– За что?
– За то, что ты нашла силы. Ты показала мне, что можно начать заново. Что не надо терпеть то, что разрушает.
Катя добавила:
– Мама, а я теперь знаю: если мне будет плохо с мужем, я не буду молчать. Я уйду. Как ты.
Я обняла их. Своих умных, смелых детей.
Они выросли. И всё поняли сами.
Я терпела пятнадцать лет, думая, что защищаю их. А защитила только тогда, когда ушла.
Иногда ко мне приходят мысли: а если бы я ушла раньше? Через год после первой измены? Через пять лет? Через десять?
Дети были бы счастливее? Я была бы счастливее?
Не знаю.
Знаю только одно: пятнадцать лет я учила детей терпеть. А должна была учить их уважать себя.
Теперь учу.
Андрей женился на своей блондинке. Они живут в съёмной квартире. Его доля от продажи нашей квартиры ушла на долги. Он влез в кредиты, пока мы жили вместе. Я не знала.
Его блондинка беременна. Ему пятьдесят. Скоро станет отцом в третий раз.
Я не злорадствую. Мне всё равно.
Я живу. Работаю. Воспитываю детей. Хожу в театр, на выставки. Встречаюсь с подругами. Недавно записалась на курсы итальянского. Всегда хотела, но было некогда.
Теперь есть время.
Я не жалею о разводе. Жалею только об одном: что не сделала это раньше.
Пятнадцать лет — это много. Но это не вся жизнь.
У меня впереди ещё минимум тридцать. Может, сорок. Может, пятьдесят.
И эти годы я проживу так, как хочу я. А не так, как удобно кому-то другому.
Дети поддерживают. Друзья поддерживают. Я поддерживаю сама себя.
Мне сорок восемь. Я свободна. Я счастлива.
И мои дети знают: терпеть унижение ради «семьи» — это не геройство. Это предательство самой себя.
Я была неправа пятнадцать лет.
Но последние полгода я права.
И этого достаточно, чтобы начать жить заново.
Напишите в комментариях — как вы думаете, стоило ли терпеть столько лет ради детей? Или я должна была уйти раньше?