Пока наука не найдет адрес человеческой души, против «Патетической симфонии» Петра Ильича Чайковского искусственный интеллект будет безоружен, считает маэстро Юрий Башмет. Народный артист СССР в седьмой раз проводит Зимний международный фестиваль искусств в Москве, на который приглашает зарубежных участников. О том, почему немец Рихард Штраус откликнулся музыкой на Сталинградскую битву, австриец Моцарт помог заработать финнам, а англичанин Стинг довел до слез русского дирижера, Юрий Башмет рассказал «Известиям».
«Сила любви к нашей публике у иностранцев выше, чем риски»
— Юрий Абрамович, у вас сейчас проходит Зимний фестиваль в Москве, а 18 февраля начнется Зимний фестиваль в Сочи. В нем принимают участие музыканты из-за рубежа, даже из недружественных России стран. Как вам удалось их заманить? Оценивают ли они все риски, приезжая к нам сейчас?
— Сила любви к нашей публике у иностранцев выше, чем риски. Очень многие мои коллеги говорят, что они приедут с огромным удовольствием, волнуются только за безопасность. Я им отвечаю, что на территории России мы им ее гарантируем.
Проблемы их встречают по возвращении на родину. Есть примеры. Мой коллега — прекрасный альтист профессор Вильфрид Штреле долгое время работал в оркестре Берлинской филармонии под руководством знаменитого Караяна. Он человек гордый. Когда приезжал сюда, говорил: «Да мне плевать, что они сделают». Но когда вернулся после прошлого фестиваля, ему не продлили контракт. Ясно, что там, где учреждение финансируется государством, политика руководит всеми процессами. Он ушел со словами: «Ну и пошли к черту!» У моего коллеги было два места работы — еще частная школа, которой руководит Даниель Баренбойм (знаменитый дирижер и пианист. — Ред.). Там даже вопроса ему никто не задал.
— Приедет к нам еще?
— Да, наверняка. Сейчас к нам на фестиваль приехала прекрасная певица из Германии Симона Кермес. Она очень любит гастролировать в России, потому что здесь душевная публика, которая ее ждет. Также у нас выступит итальянский солист — кларнетист из Ла Скала, приедут коллективы из Италии и Испании.
Конечно, они побаиваются возвращения, так как не могут предвидеть реакцию на местах. А там всё зависит от конкретных людей и от того, где они «кушают». Но как бы нас ни запрещали, связи не нарушаются. У меня, например, есть еще доковидные договоренности на гастроли по всему миру. Ничего не отменилось, всё просто сдвинулось по срокам.
— Но сейчас уже не ковид, а санкции стали причиной отмены выступлений наших артистов.
— Я вижу, как развиваются события. С той стороны проявляется такое бесстыдство, что, думаю, пора объявлять свои санкции. Я уже один раз так сделал: не выдержал и сказал: «А теперь — мои санкции!» Взял и не поехал в Германию. Раньше я давал сольные концерты в миланской Ла Скала, в венском Музикферайн, в амстердамском Консертгебау, в токийском Сантори-холле и в нью-йоркском Карнеги-холле. Теперь я не вижу, чтобы там продолжались сольные выступления серьезных альтистов. Хотя хорошие музыканты есть — и мои коллеги, и ученики. Но у них не получается. Время ушло, а тогда это было возможно.
— Чем же они сейчас заменяют вас?
— У них идет какой-то поток искусственного интеллекта. Не хочу никого обижать, но многие за рубежом научились играть на инструментах не без нашей помощи.
— Вы имеете в виду исполнителей, которые учились в России?
— Да. И если даже не у нас, то у наших мастеров. Уже более десяти лет на Международный конкурс им. П.И. Чайковского приезжают, например, молодые профессионалы из Азии, которые прекрасно чувствуют русский дух в музыке Чайковского и Рахманинова. Это результат того, что в свое время великая ученица Нейгауза, профессор консерватории Вера Горностаева, два-три раза в сезон выезжала на пару месяцев преподавать в Японию. Здесь ей тогда не могли предложить таких финансовых условий, чтобы она могла не просто выживать, а жить с достоинством. А теперь приезжают ее воспитанники, играют на конкурсе Чайковского и получают призы.
Такая же история с одним из лучших в мире скрипачей, Виктором Третьяковым. Он преподавал в Высшей школе музыки в Кёльне, и со временем оттуда на конкурс Чайковского стали приезжать люди, понимающие, как именно нужно исполнять русскую музыку.
— А мы всех готовы научить. Не жалко!
— Это наше российское «имперское спокойствие». Мы очень благодушные и щедрые. Мы подняли общий мировой уровень. В СССР своей школой славилась школа имени Столярского в Одессе. Были великие педагоги: Янкелевич в Москве, Ауэр в Петербурге. Оттуда вышли Яша Хейфец, ставший американской звездой, Давид Ойстрах, Виктор Третьяков и многие другие великие скрипачи.
Наша исполнительская школа не просела, потому что остались последователи и ассистенты великих мастеров, передававшие знания ученикам. Я могу назвать множество имен: Леонид Коган, Гидон Кремер, Владимир Спиваков, Олег Крыса. Интерес к классической музыке у нас постоянно растет. Мы открыты к обсуждению и восприятию самых невероятных экспериментов, потому что не теряем главного — желания сопротивляться искусственному интеллекту в живой музыке.
«Против «Патетической симфонии» Чайковского искусственный интеллект безоружен»
— Вы думаете, ИИ действительно может ворваться в классическую музыку?
— ИИ поможет во многих областях: в науке, оборонной промышленности, армии, образовании. Там возможен потрясающий прогресс. Но составить реальную конкуренцию творчеству великих мастеров он не сумеет. Пока наука не найдет «адрес» человеческой души, против «Патетической симфонии» Петра Ильича Чайковского искусственный интеллект будет безоружен. Думаю, что на это потребуется очень много времени, и всё равно это будет провал.
— А вы понимаете, как ИИ создает произведение?
— Берется массив произведений, ИИ их перерабатывает и выдает набор элементов. Из них собирается музыка — порой симпатичная и милая, где не повторяется ни одна прямая цитата из классики. Но это музыка для мультика. Она не заставляет сопереживать, не побуждает задуматься о жизни и смерти, о верности и предательстве, о хорошем и плохом. Всё какое-то нейтральное.
Вспоминается дневник Чайковского: он едет в карете, жалуется на плохую погоду и разлуку с семьей. Пишет: «Заболеваю, заболеваю…» Переворачиваю страницу, а там: «Ура! Заболел. Срочно нотную бумагу и отель!» Чем он заболевал? Тремя – пятью нотами. Сумеет ли это ИИ? Сомневаюсь. То, что написал Чайковский, неизмеримо выше в космическом и божественном смысле, чем сочинения робота.
— Искусство рождается не роботом…
— Гению нужен импульс. Бетховен начал сочинять симфонию, посвященную Наполеону. Написал на партитуре: «Великому реформатору». Пока сочинял музыку, Наполеон объявил себя императором. Тогда Бетховен взял карандаш и зачеркнул посвящение. «Император» — это не то же самое, что «реформатор». Сегодня это одно из самых исполняемых произведений в мире — Симфония № 3 («Героическая»), но Наполеона там нет ни в одной ноте.
Еще пример. Рихард Штраус после нашей победы в Сталинградской битве начал сочинять музыку. В результате получились невероятно красивые, трогательные и трагичные «Метаморфозы». А знаете, какое было рабочее название?
— «Сталинградская битва»?
— Нет. Не поверите — «Реквием по погибшей Германии». То есть человек другой нации и культуры остро ощутил нашу победу. И на последней странице партитуры он использовал цитату траурного марша из Третьей симфонии Бетховена. Штраус сделал это с уважением к интеллекту слушателя: кто знает, тот поймет. Важно, какая культура у гениев, какие традиции. Он немец, а написал произведение, по сути, прославляющее победу противника. Поэтому и мы не прекращаем исполнять музыку композиторов из других стран.
— Несмотря на то что они запрещают Чайковского и Рахманинова?
— Те, кто запрещает, — это люди, сами принадлежащие к миру «искусственного интеллекта». Прямо скажем, это просто дураки. Как можно жить без любви? А любовь — это Чайковский, Рахманинов, Прокофьев, Шостакович, Шнитке, Губайдулина. Запретить их — всё равно что вынуть из себя часть души, отвечающую за самые возвышенные, Богом выданные нам чувства.
«Я хотел бы обелить слово «попса»
— 27 января — 270 лет со дня рождения Моцарта. Он был в свое время популярным композитором, как бы сейчас сказали, — попсой. В чем секрет долгожительства его мелодий?
— Моцарт — сложнейший композитор для исполнения. Я хотел бы обелить слово «попса» или заменить его на термин «хит». Попса подразумевает шоу, подтанцовку и элементы спекуляции. А хит — это лаконичное высказывание самой сути, попадание в десятку. В прошлом году мы праздновали юбилей Андрея Эшпая. Когда зазвучала песня «А снег идет», зал взорвался аплодисментами. Я даже не знал, что автор — Эшпай, но то, что это хит, объяснять не нужно.
— То есть Моцарт был хитмейкером?
— Да, но совсем не во всех произведениях. Многие только Симфонию № 40 и знают. Спасибо за это телефону «Нокиа», у которого был рингтон с фрагментом Моцарта.
— Есть рецепт создания хита?
— На самом деле гений аккумулирует суть происходящего, эмоциональный импульс, событие. Если высказать это в очень внятной и доступной форме, сочинение становится хитом.
— Вы всю жизнь посвятили классической музыке. Но был такой период жизни, когда вы сотрудничали с группой «Цветы». У вас тогда не появилась мысль: «Зачем я пошел в классическую музыку? Рок — то, что мне надо».
— Нет-нет. Я учился на первом курсе, когда мне предложили халтуру — прийти поиграть и заработать 30 рублей. Большие деньги! Студия была в кирхе напротив консерватории. Не хочу обижать группу «Цветы», но я приехал в Москву из Львова, где играл в гораздо более продвинутой группе. В то время Львов, Вильнюс и Минск считались самыми передовыми городами в модной музыке. Из Белоруссии были «Песняры» и фантастически виртуозный музыкант Владимир Мулявин. Во Львове начинал Юра Варум, папа Анжелики Варум. В Вильнюсе доставали лучшую аппаратуру.
Во Львове я собрал в группу ребят из моей музыкальной школы: альтист Игорь Сулыга, гитаристы Саша Соколов, Боря Пивоваров, которого Олег Лундстрем потом пригласил в оркестр. Был еще Саша Балабан — сначала настраивал аппаратуру, а потом я научил его играть на гитаре. Сам я мог сесть и за ударные, и за клавишные, и за бас-гитару.
«Я чуть не обрыдался: Стинг, Эрик Клэптон, Стиви Уандер!»
— Как же вы из рокера вдруг решили переквалифицироваться в классического исполнителя?
— The Beatles прекратили существование, и мой мир рухнул. Брат посоветовал послушать американский джаз-рок: Chicago, Blood, Sweat & Tears, Earth, Wind & Fire. Я пробовал играть такое, но инструменты у нас были паршивые. Успех был, так как для публики это было в новинку, но реальные достижения казались незначительными.
Когда спустя много лет я оказался в Карнеги-холле на благотворительном концерте, организованном супругой Стинга, там были все эти звезды. Я чуть не обрыдался: Стинг, Эрик Клэптон, Стиви Уандер! Я восхищался их мастерством, традициями и аппаратурой — это был шик! На сцене духовые, две ударные группы, беспроводные микрофоны... У нас тогда такого и в помине не было.
— И тогда не пожалели?
— Нет, потому что импровизация в джазе — это мастерство, знания, смелость, полет. А импровизация в классической музыке — это отрыв от земного притяжения. Этот полет божественный. И чтобы он случился у тебя, нужны усилия папы, мамы, учителей. Классического музыканта отличает образование, вкус, творческое устремление. Это база, дающая возможность парить. А еще нужен «адрес», куда всегда можно вернуться. У меня он один — Россия. Я знаю, что я здесь не «брошенка».
— Вы заметили, что классическая музыка стала более популярной, теперь это не искусство для избранных?
— Да, я часто об этом думаю. Когда мы едем в глубинку, например в Магадан, мы не знаем, кто придет в зал. И вдруг видим дам в вечерних платьях, мужчин в костюмах с бабочками; видим, как ребенок на четвереньках ползет к сцене с цветочком. На одном выступлении парень поднялся с букетом, я спросил: «Ты музыкой занимаешься?», а он гордо: «Я — пианист». Душа радуется.
Был случай в Гонконге. Русская пара пришла на концерт, сели у выхода. И прямо во время исполнения бисов женщина начала рожать. Оказалось, она пришла специально, чтобы зарядиться позитивом перед роддомом. На какую аудиторию я рассчитываю? Пусть приходят все.