У всех детей бывают страхи. У нашей Анечки, когда ей стукнуло четыре, они обрели конкретную и очень навязчивую форму. «Колючие тёти». Она описывала их так: высокие, худые, в чёрных, колючих, как ежи, платьях. У них не было лиц, только «дырки, из которых тянет холодом». Они приходили по ночам и стояли в углах комнаты, «шепчут что-то скрипучее». Аня забивалась в кровать, накрывалась с головой одеялом и плакала до тех пор, пока не засыпала от изнеможения. Детский психолог разводила руками: «Активная фаза ночных страхов. Пройдёт. Создайте ощущение безопасности».
Мы купили милый ночник-проектор, который рисовал на потолке звёзды. Читали добрые сказки. Бесполезно. «Колючие тёти» стали приходить чаще. Аня начала видеть их и днём. В полутьме прихожей, за шторой в гостиной. Она впадала в истерику, указывая пальцем в пустоту: «Вон она! Вон! Убери её!»
И вот, в разгар одной из таких ночных паник, когда мы с мужем уже были на грани срыва, Аня внезапно затихла. Слушала что-то, уткнувшись лицом в подушку. Потом выдохнула:
— Не бойся, мама. Он сказал, что прогонит их.
— Кто он?
— Добрый тролль. Он живёт под моей кроватью.
Мы переглянулись. Воображаемый друг? Отлично! Лучше добрый тролль, чем колючие тёти.
— И… как он выглядит? — осторожно спросила я.
— Маленький. Лохматый. С большими руками и добрыми глазами. Он говорит, что его зовут Шуршун. И что он тут всегда жил. Раньше он охранял бабушку, а теперь — меня.
«Бабушка» — это моя мама, которая умерла год назад. Она выросла в этой самой квартире. Мурашки побежали по коже. Бабушка… она действительно в детстве часто говорила о каком-то «лесном братце», который защищал её от плохих снов. Мы думали, это её детская фантазия.
С появлением Шуршуна страхи Ани пошли на убыль. Она даже начала с ним разговаривать. Мы слышали, как она лепечет что-то в тишине, а потом смеётся, будто получила ответ. Однажды я заглянула к ней днём, а она сидела на полу и просовывала под кровать печенье.
— Это Шуршуну. Он любит крошки.
Я наклонилась, заглянула под кровать. Пыль, пара забытых кубиков. Ничего. Но печенье, которое она сунула, к утру исчезло. Я списала на мышей, вызвала дезинфектора. Тот ничего не нашёл.
Всё было хорошо. Пока не начались… находки.
Первой была сломанная заколка. Не Анина. Старомодная, металлическая, со следами рыжей краски. Я нашла её на полу у кровати. Потом — клочок какой-то колючей, чёрной ткани, будто от старого валенка. Аня говорила: «Это Шуршун дрался с колючей тётей. Он её порвал».
Я смеялась нервно. Детская игра. Но находки становились всё страннее. Однажды утром на полу лежал… зуб. Человеческий. Старый, пожелтевший клык. Я в ужасе показала его мужу. Он побледнел: «Может, из стены выпал? Раньше тут старые люди жили…» Мы молча выбросили зуб в мусоропровод.
А потом Аня принесла нам «подарок от Шуршуна». Это была пуговица. Костяная, с двумя дырочками, покрытая старой, запёкшейся грязью. Но не это было страшно. На ней был вырезан символ. Тот самый, который был на старом обереге моей бабушки — деревянном молоточке, что висел у неё над дверью. «Чтобы нечисть не вошла», — говорила она. Молоточек пропал после её смерти. Мы не могли найти.
Той же ночью я проснулась от звука. Не из комнаты Ани. Из прихожей. Тихий, но ясный звук борьбы. Шуршание, как будто кто-то катается по полу, тяжёлое сопение, и… тихий, скрипучий визг, от которого кровь стыла в жилах. Я разбудила мужа. Он услышал то же. Мы выскочили в коридор, включили свет.
Никого. Но на полу лежала новая «находка». Клочок той самой чёрной, колючей ткани. И на нём… несколько длинных, седых, жёстких волос. Не человеческих. Слишком толстых, как щетина кабана.
Мы стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели на этот кусок ткани. Воздух в прихожей был холодным и пахло… землёй. И мокрой шерстью.
С этого момента наш дом перестал быть безопасным. Мы чувствовали его присутствие. Шуршуна. Не как милую детскую фантазию, а как нечто реальное, плотное, живущее в самом тёмном углу квартиры. Он был добр к Ане. Для неё он оставлял блестящие камушки и сухие ягодки (которые мы, опять же, находили). Для нас — доказательства своих ночных сражений. Однажды мы нашли на кухонном полу отпечаток. Не ноги. Что-то вроде лапы, но с пальцами, слишком длинными и кривыми. Отпечаток был влажным и пах тем же лесным дёрном.
Я полезла в семейные архивы. В старом дневнике моей прабабки, написанном убористым дореволюционным почерком, нашла упоминание. «И домовой наш, Шурша, опять прокудахтал, знак подаёт — нечисть у порога. Выгнал кого-то в ночи, шум стоял, а поутру у порога клок шерсти чёрной да иголок лежал. Слава Богу за такого хранителя».
Шурша. Шуршун. Домовой. Но не уютный, бородатый дедушка из сказок. А нечто древнее, лесное, пришедшее вместе с родом и привязанное не к дому, а к крови. К женской линии нашей семьи. Он охранял. Но его методы охраны… они были из другого мира. Жестокого, первобытного, где врагов не выпроваживают, а рвут на клочки.
Последней каплей стало утро, когда Аня вышла из своей комнаты с довольным лицом и сказала: «Шуршун говорит, что скоро все колючие тёти уйдут насовсем. Он нашёл их гнездо. В стене. За шкафом в гостиной».
Мы с мужем, не говоря ни слова, отодвинули тяжёлый стенной шкаф. За ним была стена с обоями. И в самом низу, у плинтуса — дыра. Небольшая, как от мыши. Но из неё тянуло таким леденящим, зловонным холодом, что мы отшатнулись. И пахло… падалью и старым страхом.
Мы не стали лезть. Мы вызвали рабочих. Те, ворча, разломали часть стены. За ней оказалось пустое пространство — остатки старой вентиляционной шахты, давно замурованной. И на полу этого пространства… лежало «гнездо». Сложенное из тех самых чёрных колючих лоскутов, из костей мелких животных, из волос (человеческих, как позже установила полиция), и из десятков детских пуговиц и заколок. Это было место обитания. «Колючих тётей». Или того, что Аня так воспринимала. Какой-то сущности, питавшейся детским страхом и, видимо, чем-то ещё более материальным.
Рабочие в ужасе всё выгребли и залили пространство бетоном. Запах, однако, вывести не удалось. Он витал в квартире ещё неделю — сладковато-гнилостный.
И в ночь после того, как заделали дыру, мы услышали последнюю битву. Она гремела не в квартире, а где-то в стенах. Вой, скрежет, звук ломающейся штукатурки. Аня спала мирно. Мы с мужем сидели в обнимку на кухне, бледные, и слушали, как наш дом воет и стонет, будто живое существо.
Под утро наступила тишина. Абсолютная. И в этой тишине из-под двери в Анину комнату выкатился тот самый, пропавший бабушкин деревянный молоточек-оберег. Он был чистым, будто только что сделанным.
Больше «колючих тёть» Аня не видела. Вообще никаких страхов. Шуршун тоже исчез. Аня иногда спрашивала про него, но без тоски, скорее с благодарностью: «Он свою работу сделал, да, мама?»
Да. Сделал. Ценой, которую мы до сих пор не можем осознать до конца.
Иногда, в самые тихие ночи, мне кажется, что из-под Аниной кровати доносится тихое, довольное посапывание. И я уже не лезу проверять. Я просто шепчу в темноту: «Спокойной ночи, Шуршун. И спасибо». Потому что иногда защитник выглядит не так, как в книжках. Иногда он лохматый, пахнет землёй и лесной гнилью, и оставляет после битв зубы и клочья чужой плоти на полу в прихожей. Но он — свой. И его любовь жестока, беспощадна и абсолютна. И за это, как ни странно, ему можно простить почти всё. Даже страх, который он вселил в нас, взрослых, куда более глубокий и первобытный, чем любой детский кошмар о «колючих тётях».