Юрий Чурбанов в книге «Мой тесть Леонид Брежнев» (2007) описывает свою командировку в Северную Осетию в 1979-м году. Если убрать исторические детали, оставив лишь описание волнений, то можно подумать, что описание относится к началу 90-х.
Чурбанов пишет о конфликтах «на национальной почве» (под текстом книги стоит дата и место её написания – январь, 1991 год, Нижний Тагил). Полезно прочитать страницы книги Чурбанова, чтобы понять – конфликты имели корни, они начались не после распада СССР.
(С. 126) «Разумеется, ни о каких национальных «войнах» тогда и речи быть не могло, этого просто никто бы не допустил, но локальные конфликты – случались. Один из них произошёл в Орджоникидзе (сегодня Владикавказ – А.М.). Это был то ли конец сентября, то ли было начало октября – во втором часу ночи мне на дачу позвонил Михаил Сергеевич Соломенцев, работавший тогда Председателем Совета Министров РСФСР. Он поинтересовался, где сейчас может быть министр Щелоков иди другие его «замы», и сказал, что все телефоны у них отключены. В этот момент я ещё не был первым заместителем министра, а занимался кадрами. Соломенцев сказал, что в Орджоникидзе возникли массовые беспорядки, нужно срочно вылетать, поэтому он ждёт меня в аэропорту «Внуково-2».
«Едва рассвело, мы уже были в Орджоникидзе, прямо с аэродрома поехали в обком партии, познакомились с обстановкой. (с. 127) Нам доложили, что волнения произошли после убийства водителя такси, я даже помню его фамилию – Гаглоев, то ди осетина, то ли ингуша, - то есть на национальной почве. … Часть толпы, собравшаяся у здания обкома партии, требовала немедленной отставки первого секретаря обкома Кабалоева … Но всё это, конечно, было подчинено национальной вражде между живущими здесь осетинами и ингушами. О русском населении, по крайней мере в то время, речи не было.
Рано утром мы вышли на площадь. Нас встретила толпа в четыре-пять тысяч человек. Было интересно, как она построена: у самого здания, перед памятником Ленину, стоял гроб с телом Гаглоева, за ним рядами стояли сначала молодые парни, девушки, потом женщины, за ними мужчины, а в последних рядах – старики. В общем, вся площадь была запружена народом. Наши призывы к людям разойтись, разумным путём решить все наболевшие вопросы успеха не имели. Толпа вела себя очень агрессивно, и хотя огнестрельного оружия у них почти не было, только охотничьи «стволы», в ход шли камни и арматурные прутья. Позже, когда мы получили (для подкрепления) бронетранспортёры, у них в (с. 128) в руках появились и бутылки с зажигательной смесью».
И это происходит незадолго до Олимпиады-80, в, казалось бы, благополучной стране. Кто тогда об этом знал? Быть может, если бы люди знали правду, пресса обсуждала происходящее, решения искались бы не только «на верху», можно было бы найти нормальный путь, избежать того, что случилось позднее – в начале 90-х.
(С. 128) Толпа, стоявшая на площади, не расходилась, наоборот: через определённое время, как по секундомеру, одна часть людей уходила, а другая – её сменяла, масса народа оказалась на крышах, в окнах, крики, шум, много пьяных, наркоманов (наркоманов?! Это, как думают некоторые, в свободном от этой заразы СССР? – А.М.) – всё это накаляло обстановку. Но никто из нас и не думал давать команду «в ружьё!». Тем более применять спецсредства и всё остальное. В течение пяти суток здесь велась кропотливая разъяснительная работа. По предложению Соломенцева мы провели очень полезную встречу с уважаемыми людьми города и республики. Кроме того, были встречи со студентами в университете, институтах и профтехучилищах. Мы пошли к людям на фабрики и заводы».
Во всяком случае, мирные методы, о которых пишет Юрий Чурбанов, можно только приветствовать. Из изложения нельзя понять требований, чего хотели протестующие. Равно как и того, что предлагали переговорщики. Результат таких встреч, как видно из последующего изложения, был не впечатляющим. Противостояние продолжалось.
(С.128) «Но толпа, собравшаяся на площади, ещё стояла. Выходил Соломенцев, выходил первый заместитель Генерального прокурора СССР Баженов – никакого результата. После них к людям вышел я и, уважая народ этой республики, немного зная их обычаи и нравы, я прежде всего снял свой головной убор перед гробом убитого таксиста Гаглоева. Толпа затихла. Но мне дали говорить от силы две-три минуты. Послышались выкрики, в мою сторону полетели камни, куски брусчатки, которой была выложена (с.129) площадь. Пришлось уйти».
Что же это такое надо было сказать, чтобы в тебя стали бросать камни? В начале своего рассказа Юрий Чурбанов пишет, что убийством таксиста «воспользовались антисоветские силы и преступные элементы» (с. 127) Интересно было бы восстановить (если это возможно сегодня) по документам смысл речи, но если она была выдержана в духе этого предположения про «антисоветские» и «преступные элементы», то реакция неудивительна.
(С. 129) «А толпа осталась. Вечерами на площади пылали костры, ломались киоски, садовые скамейки – люди грелись у костров, но не расходились»
Только представьте эту картину времён дремотного брежневского «застоя»!
(С.129) «Соломенцев обратился в ЦК КПСС с просьбой о введении комендантского часа. Мы тут же получили категорический отказ. Нам сказали: ни в коем случае. …
… К чести Соломенцева (о бывших членах Политбюро сейчас не принято говорить хорошо), могу сказать, что он вёл себя хладнокровно, выходил один на один с толпой без охраны – как и все мы …
… Нам всё время повторяли в ЦК КПСС – только беседы, только встречи с людьми, удовлетворение их просьб, требований (каких? – А.М.). Телефонная связь работала круглосуточно. Среди местных жителей не было ни одного убитого, ни одного огнестрельного ранения, тогда как среди солдат, стоявших в оцеплении, пострадавшие (с.130) были. На моих глазах курсанту училища арматурным прутом переломили руку, и она повисла на плече как плеть. Другому парню таким же прутом выбили глаз. Зрелище было неприятное».
Как только это случилось (подводя итог, как видим безуспешным переговорам, изолирования радикалов), нетрудно предположить последующие действия властей.
(С. 130) «Только после этого силы, стоявшие в оцеплении, стали защищаться и наступать, тесня толпу и выдёргивая зачинщиков. У нас была «Черёмуха», но до самого последнего момента этот нервно-паралитический газ в Орджоникидзе не применялся, с ним вообще надо обращаться очень осторожно, ибо это такая штука, которая может надолго парализовать человека. Сейчас он по-прежнему находится на вооружении. Кого-то из зачинщиков мы арестовали, но этих людей было немного, и большая их часть после проведённой профилактической работы разошлась по домам. Все-таки, уговоры подействовали. С нашей стороны в тот момент, когда мы освобождали площадь, раздавались, конечно, холостые выстрелы, но в толпу, повторяю, никто не стрелял».
То есть, получается, что «Черёмуха», все же была применена в «самый последний момент»? Или это не так?
(С.131) «О события в Орджоникидзе я в полном объёме рассказал Леониду Ильичу. Он был шокирован, долго не мог понять, как же такое случилось, кто здесь виноват, что произошло. Это были тяжёлые дни в его жизни. … Был созван Секретариат ЦК КПСС, его вёл Суслов. Докладывал Соломенцев, присутствовал и министр Щёлоков. Секретариаты ЦК проходили на Старой площади, в просторном зале здания ЦК КПСС. Обычно на него приглашались различные заинтересованные лица – в этот раз здесь выступали представители отдела административных органов ЦК, Прокуратуры, МВД и КГБ. Обо всём говорилось как есть. Все действия внутренних войск и милиции были признаны правильными. Суслов дал очень резкую оценку работе партийной организации республики по интернациональному воспитанию трудящихся».
Интересно было бы прочитать материалы этого секретариата ЦК. И обратите внимание на реакцию Брежнева, о которой пишет Чурбанов – это можно понять так, что человек плохо представлял себе возможность возникновения такого конфликта. И ведь дело не только в интернациональном воспитании.
Этот рассказ, разумеется, пристрастный, не только далёкая история, он важен для всех, кто занимается политикой в нашей стране. Как действовать, чтобы принимать решения вовремя? Не доводить дело до противостояния? Как, если уже противостояние случилось, завершать его мирно и устранять причины, чтобы случившееся больше не повторялось? У истории можно учиться, хотя она и не учительница, а надзирательница.