Май 1945 года, Гобийский Алтай, граница Монголии и Китая
Последние дни Второй Мировой войны. Пока в Берлине гремели бои, в далёкой и безлюдной части Гобийского Алтая, на территории, контролируемой просоветскими монгольскими частями, происходило событие, не попадавшее ни в какие сводки. Спецгруппа НКВД СССР под кодовым названием «Полярный Лотос», формально числившаяся в составе Забайкальского фронта, получила задание, исходившее лично от Берии. Задание, не имевшее никакого отношения к войне с Японией. Опираясь на данные довоенных экспедиций Рериха, рассекреченные трофейные архивы немецкого Аненербе и донесения монгольских чекистов, группа должна была найти и обследовать аномальную зону в горном массиве, известную в местных легендах как «Долина Поющих Камней» или «Железные Врата в Северную Шамбалу». Немцы, судя по документам, искали здесь же «место силы» для своих оккультных экспериментов в 1943-44 годах, но что именно нашли или потеряли – было неизвестно. Группу возглавлял майор НКВД Георгий Крутов, опытный оперативник, прошедший Испанию и имевший репутацию человека без страха и суеверий. В составе были: геолог Марк Аверьянов, военный врач Лидия Орлова, радист и криптограф Иван Жуков, а также четверо бойцов из числа монгольских разведчиков-альпинистов под командованием лейтенанта Данзана. Они выдвинулись на трёх грузовиках-вездеходах из Улан-Батора 7 мая 1945 года, имея при себе снаряжение для горной разведки, геодезические приборы, а также два тяжёлых ящика с аппаратурой, описанной в накладной как «радиолокационные станции особой чувствительности». На самом деле это были приборы для регистрации электромагнитных и гравитационных аномалий, собранные в спецлабораториях по лекалам немецких трофеев. Их путь лежал к указанным в немецкой карте координатам, где среди красных песчаниковых скал должен был находиться вход в систему древних, по некоторым признакам – искусственных, пещер.
Через пять дней трудного пути по высохшим руслам рек они достигли подножья указанного хребта. Ландшафт и впрямь казался необычным: гигантские столбы выветривания стояли, как немые стражи, а между ними зияли черные провалы – входы в пещеры. Но один из них выделялся. Он не был природным. Огромная, почти правильная арка, вырубленная в скале, с отполированными временем и ветром краями. Над аркой, едва различимые, виднелись высеченные барельефы – не люди, не боги, а странные, стертые до неузнаваемости символы, отдаленно напоминавшие свастики, но более сложные. Немцы, судя по следам костров и оставленным кольям для палаток, стояли здесь лагерем. Но самое странное ждало их внутри. Пройдя с десяток метров вглубь туннеля, освещая путь мощными фонарями, они наткнулись на… военную технику. Вернее, на её остатки. Полузасыпанный песком и обломками камня немецкий бронетранспортёр Sd.Kfz. 250. Но он выглядел так, будто пролежал здесь не год, а сто лет. Корпус был покрыт толстым слоем рыжей окалины, стекла лопнули, резина колёс обратилась в камень. А рядом с ним – скелеты. Не немцев. Кости в истлевших фрагментах формы… царской российской армии. Погоны, пуговицы с орлом, винтовки Мосина образца 1891 года. Их было около двух десятков. Это были остатки экспедиции, о которой нет упоминаний в истории – возможно, посланной ещё до революции, в 1910-х годах. Как они сюда попали? И почему их кости лежат рядом с немецкой техникой, которая не могла здесь оказаться по хронологии? Крутов приказал группе остановиться. Геолог Аверьянов, осмотрев туннель, сделал вывод, что он действительно искусственный, пробит в скале не зубилом, а чем-то, что оставило следы, похожие на оплавление. Стены были гладкими, как стекло. Воздух внутри был сухим и холодным, но не спёртым – чувствовалась слабая тяга, будто где-то в глубине система вентилировалась. Разбив временный лагерь у входа, группа начала осторожную разведку. Жуков попытался настроить рацию, чтобы доложить об находке, но эфир был мёртв. Приборы же «особой чувствительности» сразу ожили. Магнитометр зашкаливало в определённых точках, словно в скале были залежи чистого железа. Гравиметр показывал необъяснимые, микроскопические колебания силы тяжести. А прибор, называемый «резонансный детектор», начал издавать тихий, нарастающий писк – он был настроен на частоту, которая, по мнению немецких оккультистов, соответствовала «энергии древних мест силы». И тут с ними заговорили. Вернее, не заговорили, а в их сознании – у всех одновременно – возник один и тот же образ. Не картинка, а ощущение. Ощущение взгляда. Глубокого, древнего, не принадлежащего ни человеку, ни зверю. Взгляда, который шёл не из темноты туннеля, а отовсюду – со стен, с потолка, из-под земли. И вместе с этим взглядом пришло знание, не требующее перевода: «Вы не первые. Вы опоздали. Врата закрываются». Никто не произносил этих слов вслух, но все их поняли. Даже монгольские бойцы, не знавшие русского, в ужасе перекрестились по-своему, бормоча молитвы. Только Крутов сохранил ледяное спокойствие. «Галлюцинации от усталости и высоты, – отрезал он. – Продолжаем движение. Наша задача – найти то, что искали немцы, и оценить его потенциал для государства».
Они углубились ещё на несколько сотен метров. Туннель начал расширяться, переходя в огромный зал, настолько высокий, что свет фонарей не достигал свода. И здесь их ждало зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Зал был не пуст. По его периметру, в своеобразных каменных нишах или кельях, стояли… люди. Вернее, то, что когда-то было людьми. Они были облачены в одежды разных эпох: тут были монгольские доспехи времён Чингисхана, шкуры древних кочевников, одеяния тибетских монахов, и снова – мундиры. Русские, немецкие, китайские. Все они находились в состоянии, которое не было ни жизнью, ни смертью. Их тела казались окаменевшими, покрытыми тонкой коркой минеральных отложений, как сталактиты. Но глаза… глаза некоторых были открыты и, казалось, следили за движением лучей фонарей. Они не дышали, не двигались. Они были частью пещеры. Аверьянов, дрожащей рукой, дотронулся до плеча одного из «каменных воинов» в монгольских доспехах. Материал рассыпался в пыль, но под ним оказалась не кость, а нечто плотное, тёмное, с металлическим блеском. «Это не мумии… – прошептал он. – Это… замещение. Органика полностью замещена минералами. Но как? И зачем?». В центре зала находился объект, приковавший все внимание. Что-то вроде массивного каменного алтаря или стола, на котором лежали не артефакты, а странные, геометрические фигуры из чёрного, отполированного камня. Пирамиды, кубы, сферы, все идеальной формы. Они были холодными на ощупь и казались невероятно древними. Но главное – над этим «алтарём» висело в воздухе… светилось. Неясное, переливающееся разными оттенками серебра и синевы сияние, размером с человеческий рост. Оно не имело определённой формы, постоянно меняясь, как аморфная капля ртути, подвешенная в невесомости. Приборы рядом с ним взбесились окончательно. «Резонансный детектор» взвыл на одной ноте, а затем замолк, перегорев. И в этот момент «сияние» среагировало. Оно не двинулось с места, но из него ко всем присутствующим протянулись… не лучи, а нечто вроде тончайших, невидимых глазу щупалец внимания. Каждый почувствовал, как его сознание будто просканировали холодным, безразличным лучом. А затем в головах вновь возник «голос», теперь более чёткий, но оттого ещё более жуткий. Он был составлен не из слов, а из понятий, вложенных прямо в разум: ИССЛЕДОВАТЕЛИ. НОСИТЕЛИ БИОЛОГИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ. ВРЕМЯ ВАШЕГО ЦИКЛА ПРИБЛИЖАЕТСЯ К КОНВЕРГЕНЦИИ. ВАШ ПЛАСТ РЕАЛЬНОСТИ НЕСТАБИЛЕН. ЭТО МЕСТО – БУФЕР. АРХИВ. ВЫ НАРУШИЛИ ИЗОЛЯЦИЮ.
Крутов, стиснув зубы, приказал Жукову попробовать сфотографировать сияние и собрать геологические образцы. Сам же он, движимый нездоровым азартом и желанием доложить о чём-то осязаемом, взял одну из маленьких чёрных пирамидок с алтаря. В тот же момент мир изменился. Свет фонарей померк, но само сияние в центре вспыхнуло ослепительно. Всё вокруг – стены, «окаменевшие» тела, сами исследователи – начало отбрасывать не тени, а двойников. Прозрачных, размытых, отстающих на секунду в движениях. Создалось ощущение, что реальность на мгновение «расслоилась». И в этих других слоях было видно иное: вместо пещеры – бесконечные коридоры из света; вместо каменных воинов – такие же замершие, но светящиеся сущности; а вместо них самих – их собственные, искажённые от ужаса фигуры, смотрящие на них из другого пласта бытия. «Голос» прорвался снова, теперь с оттенком чего-то, что можно было принять за тревогу: ПРЕДМЕТ-КАТАЛИЗАТОР ИЗЪЯТ ИЗ СХЕМЫ БУФЕРА. НАРУШЕН БАЛАНС. ИНИЦИИРОВАН ПРОЦЕСС СВЕРХКОМПЕНСАЦИИ. ЛОКАЛИЗАЦИЯ АНОМАЛИИ…
Раздался звук, которого не должно было быть в подземелье – низкий, нарастающий гул, словно где-то глубоко под ними проснулся и начал вращаться гигантский механизм. Пол под ногами задрожал. С потолка посыпалась каменная пыль. Один из монгольских бойцов, не выдержав, в панике выбежал назад, в сторону выхода. Его крик эхом отозвался в туннеле и внезапно оборвался. Данзан бросился за ним. Вернулся он один, бледный как смерть. «Он… он не смог выйти. Воздух у входа… он стал густым, как вода. Он бился в нём, как муха в стекле, а потом… исчез. Растворился». Врата закрывались. Ловушка, в которую они так уверенно вошли, захлопывалась. Крутов отдал приказ к отступлению. Но путь к выходу уже был не тем. Туннель, по которому они пришли, теперь казался бесконечно длинным. Стены его пульсировали слабым светом, и в этом свете мерещились лица – те самые лица «окаменевших» из зала. Временами им навстречу из темноты выходили их собственные силуэты, делали шаг навстречу и таяли, как дым. Воздух становился тяжёлым, им было трудно дышать. Лидия Орлова, врач, первой почувствовала физическое изменение. «У меня… немеют руки. Чувствую, как кожа… деревенеет». Это был не психоз. Кончики её пальцев начали терять чувствительность, приобретая сероватый, каменный оттенок. То же самое происходило и с другими, у кого-то быстрее, у кого-то медленнее. Процесс «замещения», свидетелями которого они были, теперь касался их самих. Пещера, этот «буфер» или «архив», реагировал на нарушение равновесия. Он пытался стабилизировать себя, инкапсулируя источник нестабильности – живых людей, превращая их в новые экспонаты для своей жуткой коллекции. Единственным, кто не испытывал этих симптомов, оказался Крутов, державший в руке чёрную пирамиду. Она была холодной, но от неё, казалось, исходила слабая защитная аура. Он понял: артефакт был ключом, пропуском или, наоборот, предохранителем. Забрав его, он запустил механизм защиты системы.
Их отступление превратилось в кошмар. Они шли, спотыкаясь, чувствуя, как тяжелеют ноги, как мысли становятся вязкими, как память начинает путаться. Аверьянов забыл, зачем они здесь. Жуков не мог вспомнить, как работает рация. Орлова, с ужасом глядя на свои каменеющие руки, бормотала отрывки из учебника анатомии, словно пытаясь зацепиться за знание о том, что такое плоть. И тут Крутов принял единственно возможное, с его точки зрения, решение. Он не собирался становиться каменным изваянием. Если этот артефакт – ключ, значит, он должен открыть выход. Он приказал всем вернуться в центральный зал. «Если уж погибать, то с видом на чудо», – с мрачной усмешкой сказал он. Вернувшись к сияющему «алтарю», они увидели, что сияние изменилось. Оно стало более плотным, в его центре сформировалась тёмная сфера, вращающаяся с бешеной скоростью. Гул нарастал. Крутов, не говоря ни слова, шагнул вперёд и швырнул чёрную пирамиду обратно, в центр сияния. Произошла вспышка. Не света, а тишины. Все звуки пропали. Сияние сжалось в яркую точку и погасло. Гул прекратился. Наступила мёртвая тишина. А затем, с противоположной стороны зала, где раньше была глухая стена, с глухим скрежетом разошлись каменные блоки, открывая ещё один туннель, узкий и низкий, из которого потянуло свежим, холодным ветром с запахом свободы. Это был другой выход. Но цена была ужасна. В момент вспышки процессы в телах людей не остановились, а, наоборот, ускорились. Лидия Орлова, стоявшая ближе всех, вскрикнула и упала на колени. Её ноги ниже колен превратились в серый, пористый камень. Она не чувствовала боли, только страшную тяжесть. Жуков схватился за горло – его голосовые связки окаменели, он мог только хрипеть. Аверьянов смотрел на свои руки, покрывавшиеся сетью трещин, как высохшая глина. Только Крутов и Данзан с двумя оставшимися монгольскими бойцами, находившиеся чуть дальше, были затронуты меньше. «Выход! Бегите!» – закричал Крутов, подхватывая под руки Орлову. Их бегство по новому туннелю было адом. Они тащили своих товарищей, чьи тела с каждым шагом становились тяжелее, буквально превращаясь в камень. Туннель извивался, поднимался вверх. Наконец, впереди забрезжил свет – не искусственный, а дневной. Они вывалились из отверстия в скале на склон ущелья, ослеплённые ярким солнцем Гоби. Это было в десяти километрах от места, куда они заходили. Они были спасены. Но не все. Марк Аверьянов не смог выйти. На последнем повороте он просто остановился, упёрся руками в стены и замер. Его последние слова были: «Я остаюсь. Мне… интересно. Что будет дальше». Когда Крутов попытался дёрнуть его за рукав, материал куртки рассыпался, а под ним была холодная, гладкая поверхность камня, уже принявшего форму его тела. Иван Жуков умер через минуту после выхода на свет. Он сел на камень, попытался что-то сказать, но из его рта высыпался лишь мелкий серый песок. Его тело внутри, судя по всему, уже полностью минерализовалось. Лидия Орлова потеряла обе ноги по колено. Их пришлось ампутировать тут же, на месте, чтобы остановить распространение процесса, который, к счастью, затих на свежем воздухе. Она выжила, но стала инвалидом. Данзан и двое его бойцов отделались лишь временной потерей чувствительности в пальцах, которая прошла через несколько недель.
Крутов составил рапорт, в котором всё было представлено как стычка с остатками японско-маньчжурских войск, потеря снаряжения и гибель людей в результате обвала в пещере. Находки царских и немецких останков он объяснил действиями неизвестных бандитских формирований прошлых лет. Чёрную пирамиду, которую он тайком вынес в своём вещмешке (ту, что он бросил обратно, была, как он позже понял, лишь её точной копией-макетом; настоящая, меньшего размера, лежала под ней), он передал по цепочке в Москву, в «спецхранилище». Что с ней стало дальше – неизвестно. Само место было засекречено и забыто. Лидия Орлова до конца дней ходила на протезах и ни с кем не говорила о том походе. Данзан вернулся в Монголию и, по слухам, стал буддийским монахом, пытаясь очиститься от увиденного.
Но в узких кругах исследователей непознанного эта история, дошедшая в виде обрывочных воспоминаний и полурасшифрованных архивных записей, живёт. Она получила название «Эхо Шамбалы». Согласно самой смелой гипотезе, найденная пещера была не древним храмом, а технологическим объектом. Неким стабилизатором, «буферной зоной» между нашим миром и иными слоями реальности, возможно, созданным некой цивилизацией, для которой камень был не мёртвой материей, а формой хранения информации и жизни. «Окаменевшие» люди – не жертвы, а добровольные или невольные «хранители», чьё сознание было переведено в минеральную форму для вечного патрулирования этого рубежа. А чёрные геометрические артефакты – элементы управления или ключи доступа. Крутов, забрав один такой ключ, ненадолго нарушил работу системы, что и вызвало защитную реакцию. А сам он, держа артефакт, возможно, получил свою долю странных изменений. По некоторым данным, после войны он ушёл из органов, занялся геологией и в 1960-х годах бесследно исчез во время одной из экспедиций на Памир. Ходили слухи, что он искал другой «вход». Другой «буфер». И, возможно, нашёл его. А в пещере в Гобийском Алтае до сих пор, в кромешной тьме, стоят в каменных нишах новые фигуры. К остовам царских солдат и немецкого бронетранспортёра добавился силуэт геолога Аверьянова, навеки замерший в позе человека, прислушивающегося к тишине, и груда каменного праха, которая когда-то была радистом Жуковым. И может быть, в полной тишине, нарушаемой лишь гулом древнего механизма где-то в глубине, их минерализованное сознание до сих пор бодрствует, наблюдая за вечным покоем «архива» и ожидая следующего нарушителя, который снова всколыхнёт тишину веков и запустит протокол «сверхкомпенсации».